Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
«Ты привыкше?» Поднимаясь впереди двух других женщин по тропе к воротам, Хельга еще думала об этом вопросе. Привыкла ли она? Может быть, да – все в доме у нее шло своим чередом. Но нет – она никак не могла поверить, что так теперь будет всегда, что здесь, в Видимире, она проживет до самой старости. Она все время думала о будущем – о чем еще думать женщине на первом году замужней жизни? У нее родятся дети, будут играть возле этих гряд, на берегу озера… Эти избы, этот берег и вид на озеро с горы будут первым, что они увидят и запомнят в жизни. Так оно обычно и бывает: дети растут там же, где рос их отец, но совсем не там, где мать.
Казалось бы, все хорошо. Несвет обращался с ней сдержанно-уважительно, Творена даже несколько льстиво – глубине души она не забыла, что невестка умеет обращать людей в собак. Эта особенность Хельги новой родней тщательно скрывалась от соседей; ради собственной чести и гордости Несвет предпочитал думать, что трехдневное пребывание в облике пса ему приснилось, и вовсе об этом не говорил. Чтобы не наводить мужа и свекра на неприятные воспоминания, две белые шкуры Хельга оставила в Силверволле.
С мужем они пока ладили. Хельга очень хотела, чтобы замужняя жизнь ее складывалась благополучно, а Видимир был невероятно горд, что раздобыл-таки эту жену, которую ждал с детства и не терял надежды, даже когда ему пришлось спешно уехать из Хольмгарда, оставив ее там с двумя соперниками. Теперь он со смехом вспоминал о своей попытке убить варяга: детская и почти безнадежная, та, однако, показала всем силу его духа, и этим он мог особенно гордиться теперь, одержав решительную победу. Все вышло, как предсказывал Несвет в день отъезда: Видимир справил свадьбу, а тот варяг-то где? Небось сгинул где-то за морем, звери косточки растащили…
Любит ли она мужа? Хельга часто задавала себе это вопрос. Чего же его не любить – это «равный брак», значит, наилучший, не роняющий ее достоинства. Они с Видимиром ровня и по знатности рода, и по богатству, и по годам. Видимир хорош собой, а теперь, женившись, окончательно простился с отрочеством и приобрел уверенные повадки зрелого мужа. Хельга старалась убедить себя, что любит его, но эта любовь была лишь маленьким теплым пятнышком в глубине сердца. Раздуть из этого пятнышка огонь ей почти никогда не удавалось.
Она полюбит его, когда совсем привыкнет и забудет родной дом. Конечно, она захочет назвать сыновей Арнор и Хедин, а дочерей – Снефрид и Сванхейд, и пусть Несвет с Видимиром выбирают им вторые славянские имена, если хотят. Дети привяжут ее к этой новой жизни, старая уйдет в область преданий. Когда дочери вырастут, она, может быть, расскажет им, как однажды ее пытались похитить, и ей самой будет казаться, что все это случилось не с нею.
Может быть, она признается, что в тот день ее спас альв – покровитель материнского рода. Но станет ли она учить своих дочерей призыву, тому, что начинается со слов «Мой милый…»? Да, посланец Одина помог ей, и не раз, как не помог бы никто из смертных. Но теперь Хельга точно знала: за помощь Одина приходится платить. «Одиновы камни» один за другим ломались в ее руках – это был знак, что Всеотец требует платы. Она рассчиталась и теперь была намерена больше к этой помощи не прибегать, хоть и грустила порой, что не увидит Ульва Белого. Но ведь и ее мать после замужества ни разу не видела своего покровителя, Хравна Черного.
На что ей жаловаться? Уже дойдя до ворот вала, Хельга обернулась и окинула взглядом округу: блестящее под весенним солнцем озеро, зеленые острова неподалеку, зелень по его берегам, с другой стороны – темные полосы ближних пашен. В воздухе ощущался слабый запах гари – кое-где недавно сжигали лядины и сеяли в золу, эти делянки дадут урожай в десятки раз больший, чем паханые поля. До вершины горы долетало соловьиное щелканье у реки – порой они с Видимиром ходили вечерами, в первых прохладных сумерках, к ивняку послушать соловьев и засиживались до самой ночи, пока Хельга не начинала дрожать от холода. Она живет в чести и богатстве, жаловаться не на что. Уже сейчас Творена, хоть ее муж Несвет – глава рода, молчаливо признает верховенство Хельги как женщины более высокородной и богатой, настоящей хозяйки. А после Несвета боярином здесь станет Видимир, и она, Хельга, будет жить в таком же почете, как сейчас ее мать.
Тысячи женщин – угнетенных бедностью, злобой чужой семьи, непосильным трудом, частыми родами и болезнями, – позавидовали бы ее жизни. Но в глубине души Хельга знала: этот брак для нее – не награда, а расплата.
Однако достоинство человека в том и состоит, чтобы отвечать за свои решения и стойко принимать судьбу. Всеотец благосклонен к тем, кто на это способен. У Хельги остались только два «глаза Одина» – янтарный, подаренный Сванхейд, и красновато-бурый, – но она была твердо намерена не осрамиться малодушием под невидимым, но острым взором Всеотца.
* * *
Войдя в Видимирь, Хельга сразу забыла, о чем думала по дороге. В глаза ей бросилась толпа перед Несветовой избой, долетел негромкий говор. У столба крыльца была привязана чья-то чужая лошадь.
– Что это такое? – Женщины переглянулись. – Случилось что?
Отдав лукошко Естанай, Хельга велела ей идти домой, а сама пошла за Твореной. Пробравшись сквозь толпу, они вошли в избу – здесь тоже было тесно, Несвет и Видимир оживленно обсуждали что-то с местными мужиками. Разговор шел, разумеется, по-славянски, и Хельга сосредоточилась, стараясь разобрать, о чем речь. Видно, дело было семейное: возле Несвета громко причитала тетка Тихомила, его единоутробная младшая сестра.
– Вон невестка моя! – Несвет заметил ее. – Поди сюда, Ельга.
Хельга подошла к печи, радуясь, что даже для сева капусты оделась прилично – иначе пришлось бы стоять в грязном платье перед тремя десятками чужих мужчин. Тетка Тихомила разом унялась и воззрилась на нее со смесью неприязни и любопытства. Что такое, с беспокойством подумала Хельга. Вроде ничего она не сделала, чтобы Тихомила на нее взъелась, да еще такую толпу собрала. Та недолюбливала ее с самого начала – считала, что Видимиру следовало бы взять жену из словенского рода, а не русского. Когда младенец Творены, родившийся в конце зимы, почти сразу умер, Тихомила пыталась было рассказывать бабам, что, мол, чужачка сглазила, но Несвет на нее цыкнул: сама дитя принимала, видно, оберегала плохо, а другую винит.
– Из-за чего ваша Свандра могла со смолянами поссориться, не знаешь? – спросил Несвет.
– Свандра? – удивилась Хельга, знавшая, что этим именем словене называют госпожу Сванхейд. – Со смолянами? Они… сидят на полудень?
– Да, за верховьями Мсты, за озерами. Тут такие дела творятся – на Забитицкий погост смоляне напали!
– Напали? – Хельга вытаращила глаза. – Как это – напали?
– А вот – с три десятка человек, с оружием. На заре набросились, людей повязали, кто противился – мужиков побили, по избам и овинам заперли. Скота забили сколько-то, в избы сели. Мы и думаем: чем Свандра им не угодила?
– Это ваши – русь, – добавил один из здешних старейшин, Благост.
В голосе его звучала неприязнь и осуждение, и Хельга невольно почувствовала себя виноватой за принадлежность к этому племени.
– Русь?
– Истовое слово, – сказал еще кто-то, и Хельга заметила сидящего на скамье молодого мужчину – не здешнего, чужого. – Русь-то
