Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
– Но бежать… – С трудом Хельга вернулась мыслями в сегодняшний день. – Это же страшно… Порвать со всей семьей…
– Ты ведь не бросишь Эльви? Поможешь ей?
– Конечно! Если Хедин решится, она будет мне как родная сестра.
– Так ты не против?
– Конечно нет. Я хочу, чтобы Хедин был счастлив. Я женщина – как же мне не подержать волю Фрейи?
И снова у нее мелькнула мысль об Эскиле – две зимы назад она как раз и пошла против воли Фрейи. Богиня пока не наказала ее, так может, Хедин и Эльвёр дают ей случай немного исправиться в глазах Невесты Ванов?
У Эскиля не было сестры, которая могла бы ее полюбить. Все-таки бежать с человеком из уважаемого и состоятельного рода – совсем не то, что с наемником, чья бабка нашла деда под кустом, будто гриб!
Эльвёр тем временем передвинула красную стеклянную фишку по доске, но явно не пыталась этим ходом поправить испорченную братом игру.
– Мой отец сказал, что нам пора уезжать, – тихонько сказала она.
Взгляд Хедина переменился и потемнел: он понимал, что это значит.
– Я просила его остаться еще хоть на несколько дней. – В таком положении даже несколько дней, неспособные ничего переменить, кажутся сокровищем. – Но он сказал, что чем дальше, тем будет хуже, и лучше нам уехать сейчас, пока не пошли разговоры… Что из-за этой войны он не может позволить нам… и дальше видеться. Он сказал, что если бы не ссора вашего Эйрика и нашего дяди Ингвара, то он был бы только рад…
– Если бы не эта ссора, я не расстался бы с тобой никогда в жизни.
– И я с тобой.
В глазах Эльвёр заблестели слезы – от радости этого признания и от боли, которое оно принесло.
– И я не расстанусь, – добавила она, – если ты захочешь.
– Но если Ингвар начнет войну с Эйриком, я не смогу остаться в стороне. Эйрик мой дядя и наш конунг… И тогда нам всем будет куда труднее…
– Может, этой войны еще и не будет. Но мне не будет хуже, чем сейчас, если придется уехать, не зная, когда мы снова увидимся… Может, пройдет несколько лет… А может… может, мы не увидимся никогда! Этого я не хочу. Никакая боль потом не будет хуже, чем сейчас.
Глаза Эльвёр были полны слез. В Хедине сосредоточилась вся ее судьба, потерять его сейчас было для нее все равно что остаться без воздуха. Все равно что оказаться живой зарытой в могилу.
Любовь девушки – это ее устремленность в будущее, желание стать настоящей собой, как почка желает стать цветком и ягодой. Если эта любовь гибнет, как будто отменяется само ее рождение на свет. Эльвёр не верила ни в какое иное будущее, кроме как с Хедином – и прямо сейчас, никакого будущего без него для нее просто не существовало.
– Я согласна… – шептала она, чувствуя, что ее слышат сами боги, столько убежденности она вкладывала в эти слова, – согласна быть твоей женой и разделять твою судьбу, и я не упрекну тебя, если тебе придется воевать против моих родичей. Я не буду как Сигне дочь Вёльсунга. Ее выдали замуж против воли, а я избираю тебя сама. Пусть твой род будет моим родом, как будто у меня нет никакого другого, пока… все не устроится так или иначе.
Ее глаза блестели, как серовато-голубое стекло греческих кубков. Глядя в них, Хедин почувствовал себя витязем из преданий о любви и вражде, что заканчиваются ранней гибелью и вечной славой. Ради него Эльвёр готова была отказаться от своего рода и всех обязательств, которые он накладывает на них обоих. Никакие препятствия сейчас не казались существенными; пусть в дальнейшем этот решение принесет опасности или беды, но желанное благо стоило любой цены. Ведь тогда она будет уже другой – женщиной, имеющей опору в любимом муже, а эта опора была в глазах Эльвёр крепкой, как сам Мировой Ясень.
– Ты хочешь просто уехать с нами?
– Да. И я думаю, мой брат нам поможет.
– Я объявлю, что мы с сестрой готовимся в дорогу, может, тогда твой отец не станет так торопиться. Мы получим немного времени, чтобы придумать, как это устроить.
«А если ты ничего не придумаешь, я скажу отцу, что беременна», – мысленно ответила Эльвёр, но только улыбнулась: Хедину пока не стоило знать, на какие жертвы она готова.
* * *
Когда Хедин объявил, что они с сестрой уедут сразу же, как сумеют собрать припасы в дорогу, Хакон ярл легко согласился отложить свой отъезд, чтобы дать возможность своим детям до последнего побыть с друзьями. В эти три дня Эльвёр то и дело принималась плакать, чему никто не удивлялся; слезы давались ей легко, достаточно было подумать, что она и в самом деле теряет Хедина. В ее опухших глазах отражалось все отчаяние Гудрун над телом Сигурда.
Госпожа Сванхейд тоже с трудом сдерживала слезы, прощаясь с Хельгой.
– Вот, возьми. – Утром в гриднице она вложила Хельге в руку что-то маленькое. – Я же знала, что он где-то у меня есть. Едва сумела найти.
Хельга взглянула в свою ладонь и ахнула. Там лежал кусочек ярко-желтого непрозрачного янтаря с природным отверстием.
– Какое чудо! Это же янтарь!
– Я набрала целую горсть янтаря, пока ехала из Свеаланда в Альдейгью – когда только собиралась выйти замуж за Олава конунга. О боги, тому уже тридцать пять лет! Я тогда была на год моложе, чем ты сейчас. Я знала, что когда Фрейя искала своего возлюбленного, Ода, она шла над морем и роняла в воду свои золотые слезы, и они превращались в янтарь. На каждой стоянке на островах я ходила по берегу и искала эти камешки – мне казалось, что чем больше я найду их, тем больше счастья мне выпадет… Я когда-то показывала их твоей матери, когда она была здесь. Пусть этот будет у тебя.
– Спасибо. – Хельга прижала руку с кусочком янтаря к сердцу. – Это же часть твоего счастья… Никто не смог бы сделать мне лучшего подарка.
– Я надеюсь дожить до того дня, когда ко мне приедет погостить твоя дочь! – Сванхейд обняла ее. – Такая же взрослая, как ты сейчас. Отдай ей этот камень, и по нему я ее узнаю.
Хельга не могла сдержать слез. Она поняла все, что стояло за этим подарком и этими словами: Сванхейд хотела бы любить ее как дочь – или невестку, – но понимала, что это невозможно. Дочь Хельги не будет ее собственной внучкой. А Хельге, если бы кто-то ее спросил, трудно было бы сказать, о ком она жалеет больше: о юном Логи или о его матери.
С юным Логи ей вскоре предстояло увидеться, но с его матерью – наверное, больше никогда. Их взаимная печаль, совершенно неподдельная, отвлекала людские взгляды от Хедина и Эльвёр. Немало было желающих посмотреть, как эти двое будут прощаться, но они старались друг на друга не смотреть, что выдавало в них похвальную гордость и умение держать себя в руках.
Ингвар-младший поехал с Хедином – проводить до выезда на Мсту. Обе его сестры, в тех же куньих шубах, стояли, прижавшись друг к другу, за воротами Хольмгарда, у начала дороги, и смотрели вслед обозу, пока тот не скрылся из глаз. Во всех Гардах в это утро не удалось бы обнаружить два более печальных кулька…
* * *
Вернувшись, Ингвар-младший передал всем в Хольмгарде последние прощальные поклоны от уехавших, «особенно тебе, Эльви» и выглядел при этом весьма удрученным. Видя, как у старшей из дочерей опять полились слезы, Хакон ярл предложил уехать домой поскорее, но Эльвёр стала упрашивать его задержаться еще.
– Я умру, если ты увезешь меня так быстро! – всхлипывая, говорила она. – Я хочу еще немного побыть здесь… это место мне так дорого…
Двор, по которому Хедин нес ее на плече, гридница, где он подошел к ней с ожерельем, стали для нее дороже родного дома, и она не находила сил от них оторваться, пока память о Хедине не остыла и не выветрилась. Хакон ярл, отнюдь не суровый родитель, не мог отказать дочери в столь малом утешении.
Прошло еще два дня, но Эльвёр не повеселела, Астрид тоже ходила хмурая,
