Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт
Годвин обязан был прислуживать за столом — нелегкая задача, когда у тебя урчит в животе. Он поговорил с монастырским поваром, проверил жирного гуся в печи и кастрюлю с яблочным соусом, стоявшую на огне. Попросил у келаря кувшин сидра из бочки и взял из пекарни один ржаной хлеб — кража, так как по воскресеньям ничего не пекли. Затем достал из запертого буфета серебряные тарелки и кубки и поставил на стол в зале дома аббата.
Настоятель обедал с настоятельницей раз в месяц. Мужской и женский монастыри существовали отдельно, каждый имел собственную территорию и источники доходов. И настоятель, и настоятельница подчинялись епископу Кингсбриджа и совместно пользовались собором и некоторыми другими строениями, включая госпиталь, где братья исполняли обязанности врачей, а сестры — сиделок. Так что темы для разговоров у них находились: соборные службы, гости и больные госпиталя, события в городе… Антоний часто пытался переложить на Сесилию расходы, которые, строго говоря, следовало делить пополам: стеклянные окна в здании капитула, кровати для госпиталя, покраска собора, — и та всегда соглашалась.
Однако сегодня скорее всего будут говорить о политике. Вчера Антоний вернулся из Глостера, куда ездил на две недели хоронить короля Эдуарда II, потерявшего в январе трон, а в сентябре — жизнь. Матери Сесилии хотелось узнать все сплетни, причем сделав вид, что она выше этого.
Годвин же хотел поговорить с настоятелем о своем будущем. Он караулил момент с самого возвращения аббата и уже отрепетировал речь, но ему пока не представилась возможность ее произнести. Надеялся, что сможет поднять нужный ему вопрос сегодня после обеда.
Антоний вошел в зал в тот момент, когда Годвин ставил на буфет сыр и чашу с грушами. Аббат казался постаревшим Годвином. Оба высокие, с правильными чертами лица, светло-каштановыми волосами и — как все родственники — с зеленоватыми глазами, в которых поблескивали золотые пятнышки. Антоний встал у камина — в комнате было холодно, в старом доме все время сквозило. Годвин налил дяде кружку сидра. Аббат сделал несколько глотков.
— Отец-настоятель, у меня сегодня день рождения, — произнес монах. — Мне исполнился двадцать один год.
— Верно. Я очень хорошо помню, как ты родился. Мне было четырнадцать лет. Производя тебя на свет, Петронилла визжала как кабан, которому в кишки попала стрела. — Антоний поднял кубок за здравие Годвина и ласково на него посмотрел. — А теперь ты уже мужчина.
Тот решил, что подходящий момент настал.
— Я провел в аббатстве десять лет.
— Неужели уже так много?
— Да, сначала в школе, потом послушником и вот монахом.
— Боже мой.
— Надеюсь, я не опозорил свою мать и вас.
— Мы оба очень гордимся тобой.
— Благодарю вас. — Годвин сглотнул. — А теперь мне хотелось бы поехать в Оксфорд.
Оксфорд уже давно являлся центром наук — богословия, медицины, права. Священники и монахи ехали туда получать знания и обучаться искусству ведения диспутов с преподавателями и друг с другом. В прошлом столетии ученые объединились в университет, и король пожаловал ему право принимать экзамены и присваивать ученые степени. Кингсбриджское аббатство имело в Оксфорде свою обитель — Кингсбриджский колледж, где могли вести монашескую жизнь и одновременно учиться восемь человек.
— В Оксфорд! — повторил Антоний, и на его лице проступило беспокойство, даже отвращение. — Зачем?
— Учиться. Ведь от монахов ждут именно этого.
— Я ни разу в жизни не был в Оксфорде и, как видишь, стал настоятелем.
Это, конечно, так, но Антоний проигрывал по сравнению с другими братьями. Некоторые монастырские должности, например ризничего, казначея, получали выпускники университета, они же становились врачами. Бывшие студенты быстрее соображали и поднаторели в диспутах, и аббат иногда выглядел на их фоне не лучшим образом, особенно на заседаниях капитула. Годвин стремился научиться мыслить по принципам несокрушимой логики, приобрести ту же уверенность и превосходство, которые наблюдал в оксфордцах, и не хотел становиться таким, как дядя. Но сказать этого не мог.
— Я хочу учиться.
— Зачем учиться ереси? — презрительно спросил Антоний. — Оксфордские студенты подвергают сомнению само церковное учение!
— Чтобы лучше его понять.
— Бессмысленно и опасно.
Годвин задумался, зачем аббат делает из мухи слона. Настоятель никогда не выражал беспокойства по поводу ереси, да и сам соискатель никоим образом не собирался подвергать сомнению принятую доктрину.
— Думал, вы с матерью имеете на меня виды, — нахмурился он. — Разве вы не хотите, чтобы я нес достойное послушание, а когда-нибудь, может статься, удостоился чести быть и настоятелем?
— Возможно. Но для этого тебе вовсе не обязательно уезжать из Кингсбриджа.
«Ты просто не хочешь, чтобы я слишком быстро вырос и обскакал тебя, а кроме того, вышел из-под влияния», — внезапно осенило Годвина. И как это он раньше не подумал о возможных препятствиях?
— Но я не собираюсь изучать богословие.
— Что же тогда?
— Медицину. Ведь у нас госпиталь.
Антоний надул губы. Молодой монах нередко замечал такое же выражение лица у матери.
— Монастырь не сможет за тебя заплатить, — вздохнул дядя. — Ты понимаешь, что одна книга, бывает, стоит целых четырнадцать шиллингов?
И о деньгах Годвин не подумал заранее. Он знал, что студенты могут брать книги на время, причем даже не целиком, а только нужные страницы, но это не главное.
— А нынешние наши студенты? — спросил он. — Кто платит за них?
— Двоим помогают семьи, одному — сестры. Мы платим за троих, но это предел. Если хочешь знать, два места
