Раскольники - Владислав Клевакин
– Уплыл, владыка, – довольно ответил Азария.
Архимандрит Никанор и келарь Азария стояли на западной крепостной стене, сквозь зубцы наблюдая, как отчаливает от пристани ладья высокого московского гостя, нанесшего визит воеводе.
– Посланец-то уплыл, владыка, а воевода, ирод, остался, – теперь уже с огорчением прошептал келарь. – Что делать, ума не приложу. – Азария задрал голову к небу и начал истово креститься.
– Делать будем, что и раньше делали! – сурово рявкнул Никанор. – Обитель оборонять надобно, других дел ныне нет.
Никанор резко развернулся и направился к спуску со стены.
Инок Епифаний читал из жития преподобного Александра Невского. Монахи, рассевшись вдоль длинного деревянного стола, черпали ложками овсяную кашу.
– Словно веслами гребут, – улыбнулся Никанор.
Келарь Азария, сидевший по правую руку от архимандрита, ехидно усмехнулся:
– Торопятся, владыка.
– А куда монахам торопиться? – уточнил Никанор. – Ты, поди, сегодня рыбу приготовил.
Азария кивнул:
– Приготовили, владыка. В честь успешной обороны северной стены.
Никанор задрал глаза к своду трапезной, расписанному ликами святых.
– Не оставила Богородица! – с облегчением выдохнул он.
Азария перекрестился. Монахи остановили трапезу и дружно повернули головы на архимандрита.
– Ну, чего остановились? – рявкнул на них Никанор. – Скоро уже?
Азария отрицательно помотал головой.
– Не скоро еще, владыка. Рыбу еще не принесли.
При слове «рыба» монахи вновь уставились в свои тарелки и быстро заработали деревянными ложками. Перед поданной кашей монахи, конечно же, за обе щеки уплели щи из капусты, облизали ложки и дружно уставились на келаря.
– Какая рыба? – поинтересовался архимандрит.
Азария облизнулся и отодвинул от себя пустую тарелку.
– Жареная, владыка! – довольно пробормотал он. – Нарезали кружочками и жарили в масле до хрустящей корочки.
Произнеся последнее слово, Азария издал стон, да такой, что монахи вновь дружно повернули головы.
– Не жирно им будет? – оскалился архимандрит.
– В самый раз, владыка! – уточнил келарь. – У иных монахов так брюхо подвело, что и ядро поднять не в силах.
Никанор нахмурился.
– Так ведь все припасы сожрем, – сурово произнес он.
Монахи застучали по столу, отодвигая пустые тарелки.
– Не сожрем, владыка, – попытался убедить архимандрита келарь. – Пока хватает.
Инок Епифаний замолчал.
– Ты чего читать перестал? – рявкнул на него Никанор.
Епифаний дернулся и перевернул страницу писания. Под сводами трапезной вновь полился монотонный голос.
– Ты с выражением читай, а не бубни! – рявкнул Никанор. – Сколько раз тебе говорил.
Епифаний дернулся, но возражать архимандриту не стал.
В дальнем углу трапезной стоял стол, где харчевались при монастыре с десяток приблудших нищих. Рядом с ним стоял стол для послушников. Следующий стол был для работников при обители. Перед тем как дать команду начать трапезу, Никанор лично обходил все столы и следил, чтобы никого при раздаче пищи не обделили. Ввиду осады монастыря архимандрит строго запретил таскать харч в кельи.
Горячий воздух в трапезную монастыря поднимался по кирпичным каналам с поварни, что была этажом ниже. Зима была холодной. Никанор, осторожно ступая по скрипучим от снега ступеням, поднялся на стену. Небо над Белым морем заволокло свинцовыми тучами, сквозь которые изредка пробивались лучи холодного солнца. Резкий северный ветер тащил по снегу поземку. Никанор сильнее натянул на себя шубу. Зима заняла свой трон, явив людям свою власть.
На месте стрелецкого лагеря воеводы Мещеринова виднелись еще не запорошенные снегом остатки костровищ да брошенная ладья, которой бревно пробило борт, и она затонула, выставляя из воды лишь края бортов и нос с кормой.
Сам воевода со стрельцами ушел в Кемь на зимовку. В том, что царский воевода весной вернется, архимандрит не сомневался. «Вернется. Привезет вдвое больше стрельцов и пушек. Не оставит царь обитель в покое».
– Владыка… – Позади очутился Азария. – Прости, что отрываю от мыслей.
Никанор кивнул головой:
– Говори, коли что важное.
Азария тяжело вздохнул, а потом почти со свистом выдохнул:
– Несколько монахов упились.
Это известие не было новостью для Никанора. Такое и раньше бывало при монастырях. Слаб человек, грешен.
– А где сусло дрожжевое взяли? – недовольно поинтересовался архимандрит.
– Таскали они с поварни и копили в кельях.
– И как она? – недоверчиво спросил Никанор.
– Кто она? – уточнил келарь.
Архимандрит, несмотря на преклонность лет, рассмеялся, словно мальчишка.
– Брага, что в кельях настояли.
– А, брага-то! – Азария улыбнулся. – Брага хороша. Сам попробовал.
Никанор хмыкнул.
– Не в монахах дело, владыка, – пожаловался келарь.
– А в чем? – удивился Никанор.
– Брагой той шведы упились.
Никанор нахмурился.
– Упились, – продолжил Азария, – да двое из них Богу душу отдали.
– Вот оно как, – неприятно удивился архимандрит.
То, что шведы любили выпить, для архимандрита не было новостью. Сам покупал на аглицких и шведских шхунах бочки с вином. Но чтобы шведы напились вусмерть, да еще и окочурились, словно обыкновенные пьянчужки из московских трактиров, такого он не припомнил.
– Как померли-то? – спросил, морщась, Никанор.
– Обыкновенно, владыка, померли, – уточнил келарь. – Утром нашли в постели, а из рта пена.
– Не падучая хоть? – испуганно пробубнил шепотом Никанор.
– Не должно быть, – успокоил его Азария. – Товарищи их говорят, что всегда здоровы были, только перебрали немного, их и снесли спать.
– А остальные шведы? – уточнил архимандрит.
– Живы, владыка. Только хмурые. Молчат, сидят, значит, и дуются. Разговаривать не желают.
Никанор улыбнулся:
– Значит, брага-то ни при чем.
– Ни при чем, владыка, – улыбнулся в ответ келарь.
– Шведов тех стащите в ледник, придет весна – похороним.
Келарь фыркнул:
– Вот еще, ледник еретиками занимать. Я распоряжусь, владыка, чтобы кострами монахи землю отогрели, тогда и захороним.
– Ну, с Богом, – напутствовал Никанор.
Азария ловко спустился со стены и пошел в сторону Чоботной палаты, где шведам выделили большую комнату под казарму. Несмотря на то что в казарме было натоплено, шведы кутались во все тряпье, что им удалось достать при монастыре. Длинные тряпки наматывали вокруг шеи навроде платков, сверху на камзол натягивали плотную душегрейку. Кому достались валенки, тут же снимали свои сапоги, радуясь, что, наконец, их ноги окажутся в тепле и их минуют болезни, что посещали в прошлую зиму.
Никанор зашел в казарму и плотно закрыл за собой толстую деревянную дверь. Перекрестившись, архимандрит обвел взглядом маленький шведский гарнизон при обители и тяжело выдохнул:
– Срамота, да и только.
В ответ шведы помотали головами, пробурчав в ответ, что зима здесь слишком лютая для них и спасти их от замерзания могут только обильная еда и питье. Питье желательно пиво или на худой конец горькая, но уж никак не это дикое русское пойло под названием брага.
Никанор понимающе кивнул. Ему и самому случившееся было не по душе.
– Потравились, защитнички, – ехидно произнес он. – Впредь наука вам будет.
Шведы закивали.
– С монахов-то пример не берите. У них
