Раскольники - Владислав Клевакин
– Шторм будет, – указал на волнующееся море стрелецкий старшина.
Воевода обернулся.
– Может, обойдется? Из Москвы гостей ждем.
Старшина неожиданно удивился:
– Чего им в столице не сиделось?
– Послание от царя везут! – недовольно сопя, буркнул воевода.
Старшина тяжело выдохнул:
– Вот те раз.
Мещеринов почесал густую бороду.
– Недоволен, видать, царь-батюшка, – мрачно заметил он. – Затянули мы это дело, старшина.
Степан взмахнул руками и скривил лицо:
– Как же, затянули. Попробуй тут возьми сидельцев этих.
Из палаток стрельцов за ними наблюдали десятки пар глаз, ожидающих приказа. Вылезать наружу в такую мерзкую погоду не желал никто из стрельцов. Да и сам воевода не хотел в непогоду вести боевые действия. Завтра будет день, успеем еще.
– А царь всегда недоволен будет! – хрипло рявкнул он старшине.
На горизонте показался белый парус, который северо-западный ветер морянник неудержимо гнал к Соловецкому острову, выбивая из-под киля пенные буруны.
– Скоро будут, – уныло пояснил Степан. – Ветер им в помощь.
Мещеринов повернулся к старшине. Тот, ожидая указаний, вытянулся по стойке смирно, невзирая на капли дождя, что уже промочили его шляпу и теперь скатывались по щекам.
– Веди пленных чернецов в мою палатку! – распорядился воевода. – Покажем московскому гостю наш улов.
Старшина сморщился, глядя воеводе в глаза:
– Не шибко большой улов-то.
Мещеринов вытер капли воды со лба и важно изрек:
– Какой есть. Далее поглядим.
Со стен монастыря тоже заметили приближающийся парус и дали небольшой залп, чем повергли воеводу Мещеринова в злобное состояние.
– Палят они. Огневого запаса не жалеют.
Никанор, укрывшись от моросящего дождя покрывалом, смотрел, как ладья все ближе и ближе подходит к пристани. Зосим стоял позади архимандрита, пытаясь рассмотреть еще молодыми глазами, что происходит на палубе.
– Припасы ли воеводе везут или же стрельцов для подмоги? Какой парус на ладье? Поморский или царский, орленый? Все знать надобно.
Но парус был обыкновенный, из белой парусины, без герба. И палуба ладьи оказалась пуста. Не было на ней бочек, связанных между собой тюков с провизией. Даже на корме у руля стоял обыкновенный мужик в поморской одеже. На носу ладьи, правда, стояли несколько стрельцов, но они не тянули на присланное воеводе подкрепление.
– Кажись, пустая ладья-то, владыка, – сообщил Зосим архимандриту.
Никанор криво усмехнулся и повернулся к отроку.
– Пустая твоя голова, хоть и большая.
Зосиму не впервой такое было слышать от Никанора, потому он не обиделся, а решил уточнить, что сам архимандрит в этой ладье усмотрел.
Никанор приосанился и важно пояснил:
– То к воеводе московский посланец от царя прибыл. А то, что не видно его, так от непогоды он укрылся.
Зосим понимающе покачал головой.
– Смотри, – продолжил Никанор, – сейчас со всем почетом побегут на пристань встречать.
Зосим ухмыльнулся:
– Не такой воевода нынешний, чтобы бегать. Не мальчик.
Архимандрит одобрительно согласился:
– Не такой Иван Мещеринов. Самый лютый из тех, что под нашими стенами ошивались.
В стрелецком лагере зашевелились. Стрельцы, несмотря на моросящий, как из худой кадки, дождь, стали медленно вылезать из палаток и строиться в ряды.
Стряпчий Фимка также забегал в своей маленькой полковой кухне, укрытой навесом, разжигая заново очаг для харчевания высокого московского гостя.
Ладья уже близко подходила к острову, и Мещеринов, сопровождаемый старшиной Степаном и майором Келленом, вышел встречать гостя на монастырскую пристань. Глухо ударившись деревянным бортом, ладья развернулась кормой к пристани. С борта разразились ругательства, перемежаемые матом. Из-под спущенного паруса выскочил помор в белой рубахе и упал на колени прямо на палубе, жалобно запричитав:
– Прости, ваше благородие, не вовремя парус спустили.
Из палатки, установленной прямо на палубе, вылез толстый мужик в красном кафтане с накинутой поверх воротника песцовой шкурой. Злобно осмотревшись, он ударил посохом по деревянным доскам палубы. Команда ладьи, суетившаяся у бортов, побросала из рук весла и также повалилась на колени, запричитав что-то еле различимое.
– Едва не угробили, черти! – взвыл боярин.
– Прости, барин! – взвыли мореходы. – За морем глядели.
Боярин осторожно прошел по качающейся палубе к борту.
– Ежели вы меня обратно так повезете, – злобно прошипел он, – всех в кандалы отправлю.
Мореходы закивали головами, утыкаясь в палубу.
– Подавайте сходни скорее! – громко распорядился он. – И корабль бортом к пристани разверните.
Одни мореходы тут же кинулись к брошенным веслам, другие – вслед за сброшенным с носа ладьи канатом.
– Ловко они пришвартовались, – ехидно усмехнулся воевода.
Келлен, находившийся в небольшом шоке от только что увиденного им, смог лишь тихо прошептать:
– Разбойники; кто же так корабль швартует?
– Вычтет из заработка, – добавил старшина.
Ладью тем временем вернули бортом к пристани и подали сходни. Удивлению Мещеринова не было предела. Царь мог послать передать свою волю любого боярина или дворянина, коих на Москве харчевалось что собак бездомных в слободах. Однако прибыл сам Федор Ртищев, ближний боярин Алексея Михайловича. Стало быть, дело важное, коли такие гости к ним пожаловали.
Воевода склонил голову в приветствии, вслед за ним поклонились и Келлен со старшиной Степаном. Стрельцы уже строем стояли вдоль палаток. Едва вступив на деревянные доски пристани, Федор Ртищев застыл, осматривая издалека стены Соловецкого монастыря.
– Слыхал о крепости сей обители, – мрачно изрек он. – Теперь увидел сам.
Воевода шагнул навстречу царскому боярину.
– Крепка обитель! – цокнул он языком. – Крепка.
Мещеринов протянул боярину руку. Ртищев фыркнул:
– Не надо, Иван, сам в силе еще.
– Идем в палатку мою, дорогой гость, отдохнешь с дороги, – предложил воевода. – Фимка, повар наш полковой, уже и трапезу сварганил.
Ртищев дернул себя за нос, притом не сводя взгляда со стен обители. Равной Соловецкому монастырю по крепости и высоте стен была лишь одна обитель в Московском царстве – Троице-Сергиева лавра. Однако в лавре при никоновских реформах бунта не случилось. Верна государству и царю лавра осталась. В том святость ее увидел государь.
– Ну, как идут дела? – осведомился Ртищев, обращаясь к Мещеринову. – Вижу, что неважно.
Воевода, желая оправдаться перед высоким гостем, довольно буркнул:
– Не все чернецы власть мятежного архимандрита Никанора поддержали.
– Вот как? – Ртищев искренне удивился. Он даже остановился, несколько озадаченный таким известием.
– Несколько монахов покинули монастырь и к нам вышли, – продолжил удивлять Ртищева воевода. – Ну и, значит, все выложили как на духу. Даже силу применять не пришлось.
Ртищев улыбнулся:
– Это хорошо, Иван. Много еще таких несогласных с Никанором в монастыре?
Мещеринов пожал плечами:
– Не знаю, Федор. Ей-богу. Но думаю
