Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов

разные, – отвечал он. – Кое-кто из них даже бывшие зеки, куда им еще податься? Но все – лабухи, списанные музыканты». Я с ними особо никогда не сближался – отыграю, получу бабки – и ходу. Правда, «до-ре-ми-до-ре-до» (на языке музыкантов – «пошел на фиг») им никогда не играл. Они не обижались, если я отказывался с ними бухать, особенно когда учился. Их старшой даже ухмылялся, типа, учись-учись, пацан, всё равно к нам, лабухам, прибьешься, придет время. Кстати, Шопена они не всегда играют в тональности си-бемоль минор – там аппликатура сложнее, поэтому транспонируют как им удобно. Не репетируют, поскольку в их «репертуаре» три-четыре вещи, исполняемые годами. Хотя один старшой интересным мужиком оказался и вообще очень прилично играл на трубе. При первой встрече дал мне ноты: «Разучи, дескать, ты эту вещь не только никогда не играл, но, наверное, и не слышал». – «А что за вещь?» – «Похоронный марш, – отвечает с гордостью, собственного сочинения». Во как! Что ж, творческий подход нелишний в любом, даже похоронном ремесле.

А вот вопрос Форину: «Почему на похоронах ты играешь только на тромбоне, но не на флейте?» – его задел: «Еще-де флейточку я свою там не „пачкал“!» Правда, дело тут в другом: флейта – слишком тихий, нежный, высокий по регистру инструмент, для похоронных дел не подходит. В таких «оркестрах» из «дерева» (инструментов деревянно-духовой группы) только кларнет встречался, и то не всегда. Но вот флейта, флейта-пикколо, гобой, английский рожок (альт-гобой), фагот – никогда. Кстати, помимо тромбона, Форин вполне сносно лабал на родственных флейте инструментах – кларнете, саксофоне, гобое и даже экзотичном фаготе.

Слава богу, «карьера» оркестранта похоронной команды у Форина не затянулась. Я всё боялся, как бы он без театрального оркестра, в отсутствие жены, не забухал. Впрочем, еще раньше, когда семейная идиллия только начала рассыпаться и он стал частенько зависать у друзей, подобное временами случалось. А однажды его, хорошо поддатого, вечером в темном переулке бомбанули гопники: дали в глаз, вырвали из рук дипломат и убежали. «Пацаны, там ничего для вас нет!» – зажимая глаз, только и успел крикнуть им вдогонку Форин. Самое обидное, в дипломате действительно находились только служебная театральная флейта и ноты.

Утрата служебного инструмента, да еще по пьянке – серьёзный дисциплинарный поступок, играть ему было не на чем (главный дирижер в сваре на партхозактиве об этом тоже упоминал). Пришлось мне одалживать Форину свою флейту, чтоб не оставлять его без хлеба насущного. Но у меня была совсем простенькая флейта, производства Ленинградского завода духовых инструментов – профессиональные флейтисты на таких НИКОГДА не играют. Форин хотел скрыть факт пропажи дорогого театрального реквизита, намереваясь приобрести замену за свой счет, что было крайне сложным делом: флейты в магазинах тогда не продавались вообще, их можно было только «достать», даже покупка моей ленинградской «свистелки» была большой удачей. Но не прокатило: после первого же спектакля Форин, глубоко вздохнув, вернул мне флейту, поскольку главный тут же заметил, что звук пошел не тот – пришлось сознаться. Хорошо, что в театре нашлась еще одна свободная профессиональная флейта, но его жестко предупредили: только-же попробуй ее вновь потерять!

Попутно отмечу, что в области импортозамещения в производстве духовых (и не только) инструментов – у нас обширный фронт работ, ибо профессиональные музыканты играют исключительно на заграничных инструментах. В случае флейты – это немецкие «Юбель» и «Вайсманн», японские «Ямаха» и «Мурамацу», американские «Армстронг» и «Бостон», уж не ведаю, когда в Питере создадут что-то равноценное.

Стоит признать, пьянство – настоящий бич музыкантов и вообще многих творческих работников – актеров, поэтов, писателей. Бухали и у них в оркестре, особенно в отрыве от семей, на гастролях, кое-кто даже спивался. Благодаря Форину я был знаком со многими его коллегами. Помню, особенно было жаль талантливого гобоиста, симпатичного парня Федю Курбекова, рано ушедшего из жизни из-за пьянки. Его старший коллега по фамилии Ситник, тоже гобоист и тоже бухарик, нередко играл на спектаклях с лиловой от залитого внутрь спиртного рожей. Но он не уходил в запои, не качал, в отличие от Форина, права, да и играл на гобое, как бог, в любом состоянии, а потому на его пьянство закрывали глаза.

Однажды, находясь на гастролях в Тамбове (Любочка тогда была в отпуске по уходу за ребенком), подкачал и Форин. Как-то вечерком они с коллегами перебрали лишнего и, выписывая кренделя, нетрезвой походкой топали в свою гостиницу, громко гогоча и базлая. Тут как назло менты – всех доставили в отделение, хорошо хоть при каждом имелись документы. Горе-гастролеры заблеяли мол, больше так не будем, им пригрозили пальцем, отпустили, даже пообещав не сообщать руководству театра (могли срезать премиальные). Но вот Форин… Его вдруг понесло: стал угрожать, ругаться, громить «обезьянник». Сперва его пытались уговорить успокоиться: как-никак уважаемый оркестрант оперного театра. Тщетно. Тогда его успокоили грубо и примитивно: облили холодной водой и связали вместе руки и ноги. Еще немного повыв, покатавшись мячиком по полу и окончательно выдохшись, Форин наконец-то отрубился. Заботливые менты его даже на нары уложили, накрыв одеялом. Утром вызванные в отделение инспектор театра и главный дирижер забрали своего протрезвевшего, смущенно улыбавшегося работника (на партхозактиве этот случай тоже припомнили). Менты смотрели вслед Форину с обидой и разочарованием: приезд нашего театра оперы и балета стал значительным событием в культурной жизни скромного провинциального Тамбова и освещался очень широко. Ну неужели так могут вести себя возвышенные, одухотворенные служители Мельпомены академического театра?

Зеленый змий, к сожалению, посещал и Акмала Хаялыча после развода с супругой-скрипачкой. Слава богу, вторая жена стала для него настоящим ангелом-хранителем, родив ему еще одного сына.

* * *

Шло время, обида на театр притупилась, творческая душа просила духовной пищи. «А не поискать ли мне что-нибудь поблизости?» – задумался Форин и двинул в соседние Чебоксары, показать себя в Чувашском государственном музыкальном театре. Прослушивание прошло удачно, стаж работы по специальности солидный – его зачислили в штат оркестра, дали койко-место в общежитии.

Но хандра никуда не исчезла: профессиональный уровень чувашского театра был существенно ниже академического оперного, проживание в одной комнате с тремя соседями-холостяками сильно угнетало – возраст и семейный статус всё же уже не те. Вздыхал, вспоминая Любочку и понимая, что совместная супружеская жизнь, скорее всего, закончилась. Душой и сердцем Форин был в Казани, где оставались дочь, мать, родственники и друзья – он при первой же возможности мотался в Казань, каждый раз возвращаясь в Чебоксары в подавленном настроении. Денег не хватало, особого удовлетворения работа не приносила, особенно раздражали