Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
– Да что там бабкин внук? – продолжал Красен. – Не он нам на кривое прядет…
– Истину молвил. – Игмор для выразительности показал на него пальцем. – Улебка это все. Сидел бы себе в Плескове, какого клюя его сюда понесло?
– Бабка его вызвала.
– Она его ради Сигвата вызвала. А как снесли ему голову, так и убирался бы восвояси.
– Теперь как бы нас восвояси не отправили, – буркнул Добровой. – Слыхали, чего Болва говорил? Эти шишки бородатые и раньше-то нас не очень хотели, а теперь и вовсе скажут: не надо нам такого князя, что своим родом небрежет. За Улебку будут стоять.
Названые братья имели настолько схожие мысли, что им даже не требовалось обсуждать их вслух. Пять лет назад, когда Святослав сгинул в степях близ Корсуньской страны, сама Эльга предложила возвести на киевский стол Улеба, если за год Святослав так и не вернется или будут получены надежные вести о его гибели. В то время Улеб был их хорошим товарищем, ближайшим другом самого Святослава. Но, едва узнав, что он может занять место Святослава, гриди разом его невзлюбили, хотя ему самому не могли предъявить никакой вины. Святослав все же вернулся, все стало как прежде. Но доверие Святослава к брату умерло навсегда. Из родича и друга Улеб стал в глазах князя соперником и врагом. Пять лет назад все, казалось бы, разрешилось почти без крови. Улеб уехал и скрылся с глаз. И вот опять… Снова стол шатается под Святославом, а рядом стоит Улеб, уже занося ногу на ступеньку.
– И зачем он сын Ингорев? – в досаде воскликнул Добровой. – Был бы как мы все…
Братья смотрели на него с пониманием. Еще пять лет назад притязания Улеба внушали им гнев и досаду. Они видели в нем такого же сына бывшей Ингваровой хоти, как они все, только и отличия, что его мать – сестра Эльги и ближе к ней, чем другие полонянки-наложницы. Так и почему ему такая честь? Ту разницу, что он-то, не в пример им всем, был сыном самого Ингвара, а не новых мужей его прежних жен, никто в расчет не принимал.
– Вот что я вам скажу, дренги! – Игмор стукнул кулаком по доскам причала, на которых сидел. – Пока жив он, не будет нам ни покоя, ни чести.
– Ну а куда ж он денется? – отозвался Агмунд.
– Надо, чтобы делся куда.
– Это как?
– Прикинуть надо. Вон он, в Хольмгарде. – Игмор кивнул через реку, где в поприще с небольшим виднелся холм бывшего стольного города. – Добраться-то до него немудрено…
– Ты не шутишь? – недоверчиво спросил Красен.
– Шучу! – мрачно ответил Игмор. – Сейчас в пляс пущусь. Велеба зови, пускай бренчит.
Они снова помолчали. Все соглашались, что избавиться от Улеба навсегда было бы очень хорошо: именно он виделся гридям главным препятствием на пути к миру в земле словенской. К миру – это значит к полной покорности ее Святославу, как и надлежит. Да и устроить это было им несложно. Но что-то в душе противилось. Они все выросли вместе с Улебом. Понимали, что сам он мало в чем виноват. Трудно решиться умышлять на человека княжеской крови, Ингварова сына, Святославова брата.
– Нет. – Градимир мотнул головой. – Не пойдет на это Святослав. Его вон за девку запозорили, что свою кровь обидел, а то ведь брат!
– Святослав не пойдет, – кивнул нечесаной головой Игмор. – А мы…
– Что – мы?
– А мы на что у него? Будет его кто в бою секирой рубить – я прикрою. И ты. И ты, Доброшка. Иначе зачем мы на свете живем? Надо будет ему болото перейти, гати не случится – я лягу, пусть по моей спине идет. А кто боится ручки-ножки замарать, – Игмор грозно оглядел притихшую братию, – не брат мне больше, жма!
* * *
В Берову избу, откуда Мальфрид так и не решилась пока выйти, попросив лишь, чтобы к ней принесли обоих мальцов, заглянула Ита.
– Там приехали Богомысл и Сдеслав, – доложила она. – Госпожа спрашивает, что им говорить.
Трое внуков Сванхейд переглянулись. Поистине настали удивительные времена, если мудрая госпожа присылает за советом к ним.
– Послушай! – Сделав служанке знак подождать, Бер взял руку Мальфрид. Для этого ему пришлось оторвать ее от теплого бока Богича (так она стала звать своего младшего сына, нареченного Богомилом). – Я понимаю, тебе от всего этого радости мало. Но мы не можем больше молчать. Улеб вон только в двадцать лет стал сыном своего отца, – он кивнул на брата, – и до сих пор не может от той тайны отмыться. Если уж у тебя сын от Святослава, пусть он с детства и будет сыном Святослава! У него ведь тоже старшие братья есть!
– Всем уже известно главное. – Улеб кивнул, соглашаясь. – Пусть уж лучше они знают всё, чем сами будут сочинять нелепицы разные.
– Я не пойду к ним! – Мальфрид свободной рукой крепче прижала к себе младенца, будто защищаясь им.
– Тебя никто не гонит. – Бер встал и оправил пояс. – Я пойду. А ты сиди и не показывайся.
До вечера в Хольмгард еще два или три раза являлись посланцы от старейшин. Слухи об удивительных открытиях расходились по берегам Волхова и Ильменя, все хотели знать правду: что было, дабы попытаться угадать, что будет. Дева, которая стала матерью Волхова чада, оказывается, имеет сына и от Святослава! Сойди вдруг сам Перун с неба, люди удивились бы не больше. До позднего вечера Бер и Сванхейд объясняли гостям: да, Малфрида в юности, в Киеве, была хотью Святослава и родила от него дитя, освященное силой Князя-Медведя. Дескать, для того и уехала, чтобы наделить рожденного в священных пределах младенца силой земли и защитой богов. Дитя это здесь, ему к началу жатвы будет два лета. Люди дивились. Иные даже намекали, что негоже было предлагать в невесты Волху деву, у которой уже есть дитя, но Сванхейд напомнила: если Волх ее выбрал, значит, счел достойной. Не вам судить.
Богомысл из Словенска, двоюродный брат Призора, приходил одним из первых. Услышав, что он здесь, Мальфрид сняла с шеи ремешок, на котором уже год висела кремневая стрелка, оправленная в серебро, завернула в платок и через служанку послала Богомыслу: мол, он знает, кому отдать. Тот стрелку взял, но ничего не передал ей в ответ.
Самого Дедича Мальфрид и не ждала. Ей было его жаль: при всем честном народе услышать такие новости о той, на ком собирался жениться, о той, с кем вместе породил Волхово
