Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
– Нет, что ты! – Обещана потрясла головой. – Как князь, так и дружина. Против его воли Вуефастич не пойдет. И никто не пойдет, – добавил она, глянув на Стенара.
– Завтра хозяина увидим, тогда еще с ним потолкуешь, – с улыбкой заверил Етон Адальберта. – Нам так и так его дожидаться.
Оказалось, что здесь Етон намеревался передать Адальберта и его спутников киевскому посаднику, чтобы тот сам вез его хотя бы до Веленежа, где сидит уже следующий посадник, древлянский, боярин Перемил.
– А то у вас ведь пошаливают, – обронил Етон. – Посольский обоз, я слыхал, чуть не разграбили.
– Больше этого не будет, – заверил Стенар. – Нам ведомо, где разбой гнездится, и злодеи это знают. Если явят себя еще хоть раз, от гнезда их горелое место останется.
– Пусть Унерад решает. Я, как Святославу брат и друг верный, бискупа через свои земли проводил. А там уж забота не моя. У меня своих довольно, – Етон улыбнулся Обещане. – Я молодец холостой, неженатый, у меня только и мысли – где бы сыскать… – Тут он бросил поспешный взгляд на Стенара и воскликнул: – Да не сюда я стрелы мечу, не сюда!
– А куда?
– Есть у меня на сердце лебедушка одна… – Етон с чувством вздохнул. – Да не ведаю, судьба ли…
И устремил на Обещану долгий, значительный взгляд. Аж в груди что-то екнуло.
Когда гости попрощались на ночь и ушли, Обещана сняла узорочье и размотала убрус, но не сразу решилась лечь. Думала об отце, о муже, жалела, что никого из них рядом нет – мерещилось, будто вместе с этими гостями в городец вошло некое зло… Когда на крыльце вдруг стукнули шаги и раздался скрип двери, она сильно вздрогнула и вскочила. Едва не закричала. Но тут же выдохнула с облегчением, узнав светловолосую голову с полудлинными волосами, упавшими на невозмутимое лицо.
Войдя, Стенар бросил на пол около двери свой тяжелый зимний плащ и только после этого взглянул на нее.
– Я с тобой, хозяйка, сегодня спать буду, – объявил он и даже не улыбнулся, когда Обещана фыркнула и зажала рот рукой, сообразив, что такое он сказал. – А то не нравится мне этот князь бужанский. Мостится волком быть – а сам как пес вороватый.
Вслед за Стенаром вошел Будиша, нагруженный двумя постельниками; развернул оба на полу перед дверью и на один тоже бросил плащ.
– Что же ты, будто в лес собрался, – обронила Обещана. – Или я для тебя постельника не сыщу?
Стенар слегка повел головой, будто говоря: ну, вот так. И такая была в этом глубокая привычка спать где придется, рассчитывая только на себя, что у Обещаны защемило сердце. Она испытывала облегчение, что он пришел охранять ее, но было и жаль его – что он, будто и вправду пес, где хозяин велел сторожить, там и ляжет.
Однако повадкой своей Стенар напоминал не столько пса, сколько прирученного волка…
* * *
Проснулась Обещана от легкого стука двери. Выглянула из-за занавеси у хозяйской постели, где лежала в эту ночь одна: уже светало, постельники Стенара и Будишка исчезли – вместе с ними самими. Пора и ей было вставать, приниматься за дела…
Еще до полудня приехал Воюн, и у Обещаны отлегло от сердца. А в сумерках появился наконец и Унерад. Приезжим он удивился, но не слишком – он хорошо помнил о посольстве Эльги к королю Оттону, об этом много говорили в ту зиму у Святослава. И вот посольство принесло плоды…
– Вручаю тебе Адальберта-бискупа и людей его, – объявил Етон, встретив Унерада сразу по приезде, посреди двора. – Я по своей земле их проводил с честью, доставил невредимыми, дальше твоя забота. Повезешь их в Киев – Святославу, матери его Эльге, жене его Горяне Олеговне, дружине и боярам – от меня поклон. А Люту Свенельдичу – сердечный поцелуй! – Он скривился, не удержавшись от издевки.
– Ты поедешь в Киев? – спросила Обещана, провожая мужа в избу, чтобы он мог сменить дорожную одежду.
И расстроилась – как долго отсюда ехать до Киева, она знала.
– Вот не было печали! – Унерад недовольно хмурился. – Самая жатва, а навязался этот бискуп на голову мою! Пусть бы Эльгины отроки сами за ним приезжали! Свенельдичи пусть его провожают, хоть на руках несут! Лют небось уже из Царьграда-то воротился.
– Да кабы ему весть послать!
– Да нет, не отвязаться, видно! – Унерад в досаде, смиряясь с неизбежным, махнул рукой. – Гонца посылать, да пока оттуда приедут – до Осенин, что ли, мне тут с ним «ладой ходить», с бискупом этим? Да шел бы он погибнуть! Ты здесь как поживала, куница моя? – Он обнял Обещану, заглядывая ей в лицо. – Здорова?
– Здорова, – она улыбнулась, прижимаясь к его груди, – скучала только…
Уже давно она и не замечала, что у ее мужа один глаз. Если смотрела со стороны здорового глаза, то не могла налюбоваться его чертами, румянцем, рыжими волосами, стоящими над высоким лбом, будто темное пламя. Не видела его три дня – а соскучилась, как за три месяца.
На другой день прощались с Етоном и Чудиславом. Старший плеснецкий жрец взялся провожать бискупа от Плеснеска, чтобы приглядеть, не будет ли какой порчи земле Бужанской от служителя чужой веры, а теперь передал эту обязанность Воюну. Два жреца разговаривали, стоя во дворе возле оседланных коней; Унерад был с ними, немцы своим кружком держались поодаль. Етон, будто осматривая лошадей, неприметно приблизился к Обещане. Она давно примечала, что князь плеснецкий хочет ей слово молвить, но все их встречи происходили у людей на глазах, а слово, как видно, было тайное.
– Как поедет боярин в Киев – увидит ведь там подругу твою, Малушу? – шепнул ей Етон. – Он ведь бискупа не к Святославу, а к матери его повезет, там же, где Малуша живет?
– Да, видать, к княгине.
– Поклон передашь ей?
– Поклон передам.
– От себя и от меня, ладно?
– От тебя? – Обещана удивилась. – Разве она тебя знает?
– Знает, не знает! Слышала, уж верно, я же сватался к ней летошний год. А ей приятно будет в неволе слово ласковое услышать. Или тебе ее не жаль, молодую?
– Жаль, да что поделать?
– Ты, я смотрю, мужа любишь…
Обещана опустила глаза: ей и самой было немного стыдно, что ее любовь так ясно написана на лице.
– Неужели подруге своей того же счастья не пожелаешь?
– Пожелать мне не жаль, да я не суденица, не Заря-Зареница, – она развела руками, – что от моего слова сделается?
