Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
– На Крит, значит… – пробормотал он. – Может статься, мы и сумеем их туда отправить. Но вот что получится… – Он отложил нож, встал и медленно прошелся по избе, двигая для разминки правым плечом; Эльга давно привыкла видеть это движение и каждый раз невольно улыбалась. – Допустим, у них все сладится на Крите, они покончат с сарацинами на Критском море и смогут свободнее распоряжаться своими силами. А Святослав, допустим, с помощью Перуна завладеет радимичами, вятичами, булгарами и выйдет к каганату. Допустим, он достигнет Боспора Киммерийского, а там уже земли, которые греки считают своими. Ты ведь знаешь – если какие-то земли когда-то принадлежали им, они от них уже не откажутся. Корчев когда-то был греческим, Самкрай тоже, и они мирятся с тем, что там хазары, только по необходимости. Эти земли они нам не уступят так легко, как радимичей и вятичей. Значит, если все добьются того, чего хотят, это неминуемо приведет нас с греками к столкновению в Восточной Таврии. Каганат – противник и им, и нам. Но союзниками мы будем только до тех пор, пока один из нас не выйдет к его границам. А тогда второй немедленно станет союзником кагана, понимаешь?
– И ты думаешь, это будут греки?
– Не знаю. Я не вещун. Но получится опять так, как было у Хельги Красного с греками и Песахом. Что василевс, что каган пытаются использовать нас против другого, а если меч русов вдруг проявляет собственную волю, дружба кончается, и нам приходится менять союзника.
Эльга помолчала, мысленно следуя по цепочке назад и отыскивая то место, достичь которого можно без опасности такой войны. Дико было думать о новой войне с греками, которые только что подарили ей чудо. Но царство Божие – на небе, а здесь на земле властвуют совсем иные силы и стремления. И как отец Ставракий открывал ей первое, так Мистина воплощал в ее глазах второе – куда более знакомое и привычное.
– Но это не мешает нам стремиться к власти над хазарскими данниками, – заметила она. – Их мы можем захватить без столкновения с греками. А там…
– Ввяжемся в драку, а там поглядим? Тогда уже нужно будет суметь вовремя остановиться. А это, когда все получается, очень трудно. Я знаю.
– До этого еще далеко. Но дружба Романа облегчит нам первые шаги, а для этой дружбы лучше отдать ему варягов. Если бы только Святша согласился! – Эльга всплеснула руками. – Господи, вразуми его!
Мистина выразительно посмотрел на нее и помолчал.
– За вашего Господа я не ручаюсь… Но кое-кто пониже, я думаю, нашего князя вразумит…
Эльга подошла к нему вплотную и положила руки ему на грудь. Мистина накрыл их своими. И снова пришло к ней чувство мира – пока он рядом, она закрыта от всех бурь.
– Пойдем отдохнем, – Мистина кивнул ей в сторону спального покоя. – Могут нам дать немного тишины, хотя бы пока князь не вернулся…
– И больше никого не убили… – подхватила Эльга.
– Ну или нам еще об этом не донесли… Девки, – Мистина глянул на Совку и Малушу, – упредите во дворе, что, если сейчас епископ от Оттона прискачет, пусть обождет.
* * *
Адальберт приветствует возлюбленную сестру во Христе Бертруду
Закончился комплеторий[527], и отныне печать молчания замыкает наши уста, однако говорить с тобою я могу и не нарушая печати. Посему спешу сообщить тебе, драгоценная моя сестра, удивительную и печальную новость. У Святого Альбана скончался почтенный Либуций – после краткой внезапной болезни предал душу свою в руки Господа. А ведь был он еще не очень стар – ему не было и пятидесяти, и довольно крепок здоровьем для этих лет, иначе архиепископ и король не избрали бы его для должности епископа ругов, каковая обязанность, конечно, требует для исполнения немалых сил духовных и телесных. Мне сообщил об этом добрый наш наставник, отец Лейдрад, по письму от архиепископа Вильгельма. Архиепископ не забыл и меня – с истинно братской любовью осведомляется о моем здоровье и благополучии. Сердце мое радуется его привету – хоть положение наше так различно, поскольку отец его неизмеримо выше моего, мать у нас общая, и она завещала нам любить друг друга по-братски. Ради ее памяти мне ценен его привет – ибо какие блага может дать архиепископ либо даже сам король, мне, который отказался от всех земных благ и ценит лишь одно, величайшее благо – новую встречу с тобой, роза души моей. А достижение этого блага зависит лишь от меня одного, от усердных моих трудов, и ни милость сильных мира сего, ни их жестокая вражда не могут ни приблизить меня к этому благу, ни отдалить.
О чем еще поведать тебе, моя дорогая, лишь бы не прерывать беседы с тобой, пока есть у меня время? Вернулся ко двору епископ Лиутпранд в расстроенном здоровье и негодующем расположении духа. Несмотря на всю мудрость и усердие, ни в чем он не преуспел и даже не сумел повидать императора Романа. Мажордом его неизменно отвечал, что император занят и не может его принять. Еще бы ему не быть занятым, как в негодовании рассказал Лиутпранд. С утра до ночи он загружен государственными делами, как раб в каменоломне – своим трудом: сидит на ипподроме, обедает с Синклитом, раздает деньги нищим. В полдень он играет в мяч, не уступая ловкостью и силой ни одному из соперников, потом с торжественной свитой отправляется на охоту и еще до ночи добывает мужественной своей рукой четырех огромных кабанов. Ну а ночью он тоже не ведает покоя от дел державных: слушает игру и пение, наблюдает за представлениями гимнастов и мимов, принимает множество женщин… Ну а другие дела, те, что касаются управления государством, он целиком отдал в руки своих скопцов – Иосифа и Иоанна, и те так заняты, что принять посла от благочестивейшего нашего короля им, разумеется, недосуг… Но лучше уж я закончу это письмо, моя нежная голубка, чем стану утомлять твой слух досадой доброго епископа, огорченного, что не из-за недостатка усердия не сумел выполнить поручение благочестивейшего нашего короля. Обещаю, когда мы встретимся, я ни слова не скажу о сих недостойных тебя предметах, а буду лишь славить Господа, чтобы дал мне вновь увидеть твое личико. Прощай, любезная сестра, процветай в глазах Господа и удостой воспоминаньем своего недостойного брата – Адальберта…
* * *
Ловцы вернулись почти ночью, когда
