Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
Она не знала, как это выразить. Почему-то этой ночью, в далеком Греческом царстве, среди непривычно теплой и бесснежной зимы, она с особенной силой ощутила, как всем существом, тысячей нитей связана с далекой державой руси на берегах Днепра, Ловати, Волхова. Там, где в эту пору лежат синие снега, горят костры, пляшут ряженые в шкурах, и сам он, Мистина, в ночь солоноворота входит в ее гридницу, одетый Велесом… Томило сожаление, что она сейчас не там.
Сняв с себя обязанности княгини и старшей жрицы, поклявшись в верности иному богу, она все же оставалась сердцем Руси и так же не могла уйти от нее, так сердце не может выйти из тела. Что тому причиной? Кровь Вещего, его неукротимый дух, стремящийся вперед и вверх, на земле, на море и в небе? Всегда имеющий щит наготове и только ищущий, куда бы приколотить.
Но именно поэтому никто из мужчин больше владеть ею не может. Вместе с собой она неизбежно отдала бы Русь, а у Руси уже есть князь. И Мистина, имея к ней куда более, чем у других, личное чувство, лишь выразил мнение всей дружины. Ты – наша…
Утомленная поездкой и всеми переживаниями, не имея больше сил для борьбы, Эльга прислонилась к мраморной стене, подняла лицо и закрыла глаза. Горячие губы жадно прильнули к ее рту. Змей, обвивший ее крепкими кольцами, жаждал убедиться, что его права на нее никем не отняты.
После смерти Ингвара на свете остался только один мужчина, для которого Эльга была сначала женщиной, а уже потом – княгиней. Он, Мистина Свенельдич, который впервые увидел эту девушку в мокрой сорочке русалки у брода и на руках унес в новую, княжескую жизнь. Удача руси должна остаться с русью. С ним, который двадцать лет служил ей и иными нитями был связан с ней теснее, чем даже покойный муж.
Здесь, в Греческом царстве, он боролся за нее не только с этериархом…
…А здесь, в Киеве, эта вот семнадцатилетняя чудачка сидит перед княгиней и мечтает, чтобы родная мать потребовала сжечь ее живьем за отказ от брака.
– Знаешь что, – Эльга задумчиво посмотрела на Горяну. – А как хочешь. Тут и помимо тебя невесты найдутся. Я ведь и сама еще могу замуж пойти.
С тех пор как они с Мистиной полушепотом переругивались среди мраморных плит у двери китона, все снова изменилось.
Горяна вытаращила глаза: ничего подобного ей в голову не приходило.
– Я найду себе такого мужа, что землю Русскую не даст в обиду, – продолжала Эльга. – Еще лет пятнадцать мы с Божьей помощью проскрипим, а там и Ярик подрастет. Только проповедовать я тебя все равно не отпущу. Может, разрешу в Греческое царство вернуться и в монастырь пойти. Хочешь?
* * *
– Она обещала отпустить меня в монастырь! Ну, почти обещала!
– Она сказала, что сама выйдет замуж? Ты хорошо расслышала – она именно так и сказала?
Трое зрелых мужчин – князь, священник и купец – с напряженным ожиданием уставились на юную девушку в светлом платье из белой тонкой шерсти, лишь с небольшой отделкой зеленого с золотистым шелка. Олег Предславич, вчера поздно вечером приехавший из Овруча, и его дочь сидели в избенке на Подоле, где жил отец Ригор. Изба была невелика и совсем не богата: простые горшки и миски, деревянные ложки, непокрытые лавки, укладка без украшений из меди либо кости. Праздничное облачение и священные сосуды между службами хранил купец Аудун – один из старейшин киевских христиан, имевший у себя на дворе крепкие клети, надежные замки и постоянно сторожащую добро челядь. Но то имущество церковное, а сам Ригор за богатством не гнался и жил скромнее иного кузнеца. Все лишнее раздавал бедным, от дорогих даров отказывался, если только не имел на примете христианина, которого нужно выкупить из рабства.
Трое гостей зашли к священнику после воскресной службы, когда Эльга с приближенными отправилась к себе на Святую гору. В эти полгода после возвращения княгини от греков Ильинская церковь на Ручье стала уже тесна: на службы в конце недели она бывала полна народу. Кроме княгини с приближенными, приходили многочисленные купцы-христиане со своими семьями, и порой всякого звания киевляне являлись к Ригору, изъявляя желание креститься, «чтобы с княгиней был один бог». Эльга обещала зимой приготовить бревна, надеясь в следующие годы расширить церковь.
– Княгиня сказала, что найдет себе мужа и станет с ним править, пока Ярик не подрастет, – уверенно повторила Горяна.
– И кто это будет? – взволнованно спросил Олег Предславич.
– Не знаю. Она не назвала никого.
Олег Предславич и отец Ригор посмотрели друг на друга.
– Кто это может быть? – спросил Олег. – Кто тут есть возле нее, чтобы годился…
– Да нет вроде никого… – задумался Аудун. – Воеводы все женаты. Бояре… Князя чужого не возьмет она в мужья, и люди киевские, русь не позволит… Дружина… кого же дружина признает, чтобы с ней правил?
Они еще раз подумали; в долгом совместном путешествии древлянский князь, священник и купец хорошо узнали людей и отношения ближнего круга Эльги. На лицах отразилась тревога, и Ригор обозначил угрозу вслух:
– Нет, не может быть! Бог не попустит княгиню до такого греха, чтобы у сестры мужа отнять!
Олег не ответил, но явно не успокоился. Оба они знали Мистину, а Олег догадывался, что именно Свенельд и его сын подготовили ту смуту, в которой он лишился киевского стола. Само собой приходило в голову: теперь, когда этот стол, похоже, свободен, на что Мистина не пойдет ради достижения цели?
– Ты ведь не знаешь, отец, – проговорил Олег. – Двадцать с лишним лет тому… еще когда я и жена моя покойная, Мальфрид, Киевом владели… Мистина Свенельдич хотел Эльгу за себя взять. Он привез ее из Плескова, а Ингвара тогда в Киеве не случилось… не помню, где он был. Мы ждали его. А Мистина… Малфрид мне говорила… Он ведь тоже роду хорошего, с князьями в родстве. Кто из них, он или Ингвар, женился бы на старшей племяннице Вещего, тот и мог бы за киевский стол побороться… В тот раз у него не вышло. А когда Ингвар сгинул… Еще диво, что Мистина восемь лет ждал!
– Но у него жена…
– Он же язычник! – воскликнул Аудун. – Упорный и нераскаянный! Ему хоть три жены, хоть пять – не знает греха. А что сестра – по старому обычаю, у свояка на свояченицу больше прав,
