Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
«Сохраняй чистой одежду, полученную во святом крещении, – напутствовал ее вчера патриарх, когда она стояла перед ним в новой белой сорочке и с зажженной свечой, – до конца жизни твоей, да будешь достойной гостьей небесного чертога брачного, куда входят лишь те, кто имеет одежду чистую и светильники, горящие в руках…»
И вот она, давно не молодая женщина, мать взрослого сына и, наверное, бабка внука-грудничка, снова в начале пути, будто младенец. Как те старухи, которых молодильная вода или горнило Сварога-кузнеца снова превращали в новорожденных. И страшно было открыть глаза навстречу свету, шевельнуться, сбросить легкое покрывало, встать с постели и сделать свои первые шаги в обновленной жизни.
Послышался стук в дверь: размеренный и многозначительный. Так и самого василевса всякий день будят в семь часов утра тремя ударами в золоченую дверь опочивальни. Потом кто-то вошел, донесся знакомый голос:
– Эльга! Проснись! Пора же собираться – нам нынче к царю ехать!
Она глубоко вздохнула и открыла глаза. Возле нее стояла Ута, со вчерашнего дня – Агния, в точно такой же белой сорочке. Ее сестра, которая всю жизнь без раздумий следовала за ней – и в дремучий лес Князя-Медведя, и в святую купель Богоматери Халкопратийской. Выходит, есть вещи, которые ни тьма, ни свет с души человеческой не смоют.
Словно возвращенная с небес на землю своим прежним именем, Эльга засмеялась и протянула руку, чтобы Ута помогла ей подняться. К царю на пир – значит, к царю!
* * *
Отдыхая в портике Августея после приема у двух цариц, Эльга пыталась собраться с мыслями. Сейчас ее пригласят в собственные покои Елены августы, и там она изложит Константину все то, о чем уже говорила с его царедворцами, а еще то, о чем еще не говорила никому. О том, чего хочет русь от греков и чего ждет в дальнейшем.
Мистина, сидя с кубком в руке, не сводил с нее пристального взгляда. Говорить уже не о чем: сто раз обо всем говорено. Она видела, он волнуется не меньше ее и отчаянно жалеет, что ему пойти с ней нельзя. Увы: в покои царицы допускаются только евнухи. А Мистина на евнуха похож не более, чем конь на жабу: и борода, и низкий голос, и, главное, выражение глаз не оставляют места сомнениям. У него с молодости были такие глаза, что даже разговаривая с женщиной о чем-то другом, он в мыслях будто делает с ней это самое…
«Они это нарочно устроили, чтобы ты не могла взять с собой ни меня, ни Святшиных парней, ни еще кого-то из послов и советников! – хмыкнул Мистина, когда им впервые сообщили, что архонтиссе выделено время для частной беседы, но в личных покоях Елены августы, куда запрещен доступ чужим мужчинам. – Надеются, что без нас ты не сможешь связать двух слов, будешь только кивать, улыбаться и на все соглашаться».
Едва ли он был прав: царевы мужи, включая патриарха, имели случай убедиться за эти три месяца, что архонтисса русов вполне понимает суть вопросов, которые приехала обсуждать. Но выбор места для беседы и впрямь лишал ее поддержки советников-мужчин, вынуждая сражаться в одиночку.
Но вот снова появился препозит с подчиненными. Выкинув из головы ненужные мысли, Эльга встала, а вся ее свита, даже женщины, осталась на месте.
Скопец-препозит с двумя остиариями вновь привели Эльгу в ту палату с багряным возвышением, но теперь золотой трон и кресло стояли пустые. Отсюда они прошли еще через два зала, следуя за удалившейся царицей. Наступал тот час, ради которого Эльга больше месяца ехала сюда через весь нижний Днепр и всю западную половину Греческого моря, а потом три месяца ждала в палатионе Маманта. Помня об этом, она уже не смотрела по сторонам; когда перед ней вдруг открылась крина, где золотой орел терзал змею, держа ее шею в клюве, а когтистыми лапами топча длинное тело, она лишь скользнула по нему беглым взглядом. Эти вроде оживать не собирались, ну и ладно.
Два служителя растворили обитые серебряными листами двери, и Эльга вступила в китон.
Просторное помещение было полно света. Сквозь высокие сводчатые окна лилось солнце, отражаясь от белого мрамора стен и пестрых мозаичных узоров пола. Резные плиты изображали танцующих женщин в длинных складчатых одеяниях, меж ними высились розовые столпы, опоясанные венками из золотых листьев. Меж колонн, поверх плит, красовались узорные полукруглые своды, похожие на ребристую створку огромной раковины. В конце помещения в каменной чаше искрились струи крины в виде золотой сосновой шишки.
Но все это Эльга заметила лишь мельком. Они сидели здесь все сразу, и она даже приостановилась от неожиданности, будто в лесу наткнулась на целое семейство медведей. На мраморной скамье, на пурпурной с золотом подушке восседал сам Константин, без венца и лороса, а лишь в темном шелковом кафтане и красной мантии. Подле него устроилась Елена, уже в другом наряде, по сторонам – несколько молодых женщин и девушек с распущенными по плечам темными волосами. Но знакомого лица Феофано среди них Эльга не приметила. Девушки сидели на той же скамье, что и василевс с супругой: похоже, это их дочери. Так и есть – их пять, и младшей на вид лет тринадцать.
Не вставая ей навстречу, Константин произнес несколько слов. Теперь он улыбался и глядел как живой человек.
– Василевс еще раз приветствует тебя и просит сесть, – сказал над ухом толмач-скопец.
В подтверждение этих слов Константин указал ей на другую скамью, стоявшую углом.
– Скажи ему спасибо, – Эльга кивнула и направилась к скамье.
Усевшись, перевела дух. Теперь, когда семейство василевса не взирало на нее с небесных высот, а сидело почти лицом к лицу, она вдруг успокоилась и осознала: сколько бы золота ни украшало этих людей и их неоглядное жилище, тем не менее они такие же смертные, как и она сама. Теперь она разглядела, что у Константина довольно светлая кожа – светлее, чем у большинства греков, – а глаза тоже светлые, даже, кажется, голубые. Вспомнилось, что ей рассказывали: бабкой Константину приходилась некая Евдокия Ингерина, то есть дочь Ингера –
