Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
В глубине сердца дрогнула пронзительная жалость, вспомнились серые глаза на загорелом лице, смотревшие на нее так, будто она – солнце… Но сильнее поразило другое: тот голос не обманул. Напрасно она все это время отказывалась верить.
Зимой она думала, что ее жених – Святослав – скоро умрет, и потому впустила в сердце мечты об иной судьбе. И вот свершилось: ей принесли весть о внезапной гибели жениха. Только уже другого. Так где же правда ее судьбы?
– Ты знала? – удивилась Ведома и тут же сама себя мысленно одернула: чему дивиться?
Вместо ответа Прияна низко свесила голову и помотала ею. Где ее правда?
Известно где.
В могиле Рагноры.
– Кощеева я невеста… – прошептала она. – Вот ты говоришь: не было ничего? – Опираясь руками о траву, Прияна подняла лицо и взглянула на сестру. – Как же так – не было, если Кощеюшка свой глаз на меня положил. Тот, что черен как ночь, либо тот, что багрян, как уголь, – повторила она слова из отцовской саги, навек врезавшиеся в память. – Кого я полюблю – тем погублю. Кто меня полюбит – тем себя погубит. Для себя меня бережет Кощеюшко, иных женихов не пускает.
Ведома сидела, уронив руки и переменившись в лице. У нее уже мелькала эта мысль, но Прияна говорила так уверенно, будто знала точно.
– Значит… за Всесвята не пойдешь, – помолчав, будто о решенном деле промолвила воеводша.
– Что? – Прияна вскинула брови. – За Всесвята, ты сказала?
Ведома рассеянно кивнула:
– Велизар передал: теперь за самого князя тебя сватают. У него же Городислав последний был сын. Больше нет никого. И братьев нет. Теперь одно спасение: новую жену взять молодую и новых детей родить. А чего другой искать, когда есть высватанная? Ведь варяги-то идут. Полки ему нужны, подмога нужна. Велизар чуть не плачет, слезы бородой седой утирает. Хоть в ноги, говорит, князь велел падать, только пусть дадут невесту, пришлют дружину, не попустят роду полочан пропасть. Так я передам: пусть в иных местах невесту для князя ищет, наша девка неотдашная…
– Нет, отчего же? – живо воскликнула Прияна и даже схватила сестру за руку, будто боялась, что та убежит и все испортит. – Я пойду за него!
* * *
Назавтра окутанная туманом округа затихла: народ отдыхал от бессонной ночи, набираясь сил перед страдой косьбы и жатвы. На всех оконцах, на всех дверях – от княжьей избы до слепой хатенки бобыля Жабника – висели вчерашние венки, уныло понурившие вялые стебли. На земляных и дощатых полах шелестели под ногами сохнущие травы – будто Ярилина сила, от переизбытка не помещаясь в лесах и лугах, затекла зелеными языками в людское жилье.
Князева гридница тоже утопала в зелени: цветочные венки, березовые ветви поверх шитых рушников, по-праздничному развешанных по стенам. Но со столов уже убрали, князь и его гости забыли о вчерашнем веселье. Кроме Станибора с женой и матерью здесь сидели Равдан, Ведома, Прияна и полочанин Велизар, еще один родич Всесвята: Богуслав еще не вернулся в Полоцк, и пришлось из своих нор выбираться тем, кто такой привычки не имел. В белой печальной сряде, особенно неуместной среди венков и зелени, тихий и ровный в обращении, с печатью затаенной, но глубокой скорби, Велизар поистине выглядел посланцем дедов. Рослый, худой, морщинистый, с седыми волосами и бородой, которые при загорелой коже выглядели снежно-белыми, он казался слишком старым, чтобы ездить за тридевять земель отбивать у Кощея княжью невесту, а с ней живую и мертвую воду для рода полоцких князей. Но молодые уже сложили головы в битвах.
– Княгиня наша Горислава только просит позволения в Полоцке дожить, пока дочери замуж не выйдут, – передавал он порученное. – Но все права молодой передаст, весь почет и уважение ей будет.
– Да ты нас не улещивай, – говорил Станибор. – Чего же не понять: зачем Всесвяту невеста нужна. А вот ты пойми: нам-то нужна такая беда? До нас те варяги авось еще не дойдут, а если и дойдут, так русские князья есть: Святослав в Киеве, Турод в Волховце.
– До того и другого – переходов по двадцать или больше, если с войском идти, – напомнил Равдан. Он уже ходил до Киева с дружиной юного Святослава и точно знал. – Пока гонцы доедут, пока полки соберутся, пока князья дойдут – здесь одни угли останутся. Что раньше отец мой и братья говорили, то и я скажу: надо полочанам помочь.
– Ты пойдешь с войском?
– Ты – князь смолянский, я – воевода твой. Прикажешь – пойду. Ты вот что скажи, – Равдан повернулся к Велизару, – по отцовской ветви у Всесвята больше нет родни?
– Нет.
– Если сына нового дождется, тот сын будет ему единственным наследником?
– Единственным.
– А если князь не доживет, пока сын в возраст войдет? Ведь не отрок он, Всесвят, мог бы давно дедом стать и внуков нянчить.
– Коли будет сын, то князь перед богами его своим наследником признает и проклятье чуров призовет на тех, кто вздумает сему помешать, – с печальной торжественностью ответил полочанин. – Имя тому сыну будет Велегость – так звался князь полоцкий, что первым на горе у Полоты сел с родом своим. Семь поколений тому минуло…
На лицах смолян отразились понимание и одобрение. Имена будущих детей в знатных родах нередко оговаривались еще перед обручением, поскольку имена предков заключали в себе наследственные права. Имя основателя Полоцка могло быть дано только тому, в ком род видит свою единственную верную надежду.
– Но мы же не будем девку прямо на войну посылать! – подала голос обеспокоенная Прибыслава. – Куда везти невесту, если на вас варяги идут! Вместо свадьбы выйдет побоище, и девка пропадет со всеми заодно!
– В это лето не дойдут до нас варяги, – покачал головой Велизар. – Они вон одну Зимигаль два лета пройти не могли, сейчас только к Летогали вышли – и ее года два будут воевать. Мы летиголу свою знаем: упрямая она и боевитая. Если давить – умрут, да не прогнутся. А за два года мы силу накопим, укрепимся.
– Если враги наши будут знать, что смолянские и полоцкие кривичи теперь заодно, побоятся с нами воевать! – подала голос Прияна.
Глядя на эту девушку в желтом платье из тонкой шерсти, никто бы не подумал, что еще вчера она плясала в берестяной личине и огромном венке из колючих стеблей боронец-травы. Вид у нее был суровый и решительный: она уже видела себя княгиней, чью землю осаждают враги, и не побоялась бы, коли
