Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
– У старика? – повторила она последние слова Уннара, подумав, будто что-то пропустила.
– Ульва конунга. Самый первый у него был Хакон – только нарекли, он и помер. Потом второй – тоже Хакон, тот с месяц прожил. Мне мать рассказывала, я сам-то был тогда мальцом, не помню. Потом у них Ингвар родился, потом Тородд. Княгиня не хотела больше Хаконом называть. Но уж как те двое выжили, она и согласилась. Ульв говорил: в семье должен быть кто-то по имени Хакон.
Прияна знала почему: Хакон в прежние годы немало им рассказывал о своем древнем роде. Его мать, дроттнинг Сванхейд – княгиню Свандру, как ее звали славяне, – девочкам ставили в пример: у нее родилось одиннадцать детей. Правда, до зрелых лет дожили только шестеро, но разве это мало? У всех так.
Время от времени Прияна трогала лоб Хакона: тот казался все горячее. Она пыталась себя утешить, что это ей мерещится с перепугу, но его лицо пылало. Ощущая это, она сама холодела от ужаса: худо дело, очень худо! И не верила, что все может кончиться так плохо. Хакон не приходил в сознание, ни накормить, ни напоить его чем-то не получилось бы. Хавля молча показал ей рушник с ржавыми пятнами и кивнул на Хакона: кровью кашлял ночью. Теперь тот дышал короткими частыми вздохами, бессознательно постанывал; в груди у него что-то свистело, будто ветер в сухом дереве, а не дух в живом человеческом теле. Иногда нападал кашель, и тогда он коротко безотчетно вскрикивал от боли.
Однажды он открыл глаза. Заметив трепет ресниц, не сводившая с него взгляда Прияна тут же подалась ближе и наклонилась. От сердца отлегло: показалось, раз он очнулся, значит, полегчало.
– Соколюша… – еле слышно прошептал Хакон, глядя на нее затуманенным взором. – Войка… ночью кашлял… Званка… нивянку… не хочет… пить…
Ему мерещилось, что он у себя дома, что это жена над ним склоняется, что это не он болен, а старший сын, пятилетний Войка. Прияна села на место, усилием воли пытаясь придавить страх и горечь. Он в бреду! И видит вместо нее жену!
Отчаянно захотелось, чтобы Соколина и правда каким-то чудом оказалась здесь. Может, она знает, как помочь… Да нет, ведь когда Хакон начал болеть, в Свинческе, лечила его Ведома.
Бычья желчь… – припомнила Прияна, – красное вино… сок лука и чеснока… Даже помнила, сколько и как смешивать. Лука и чеснока – хоть завались, быка в селах можно достать. Но красное вино! Это уже как птичье молоко – только на сером волке за ним съездить, что густые леса мимо глаз пропускает, синие озера хвостом заметает. Здесь ведь не Корсунь! И даже не Свинческ, куда два раза в год привозят греческие товары. Она все же послала спросить у Бельчаты, – вдруг князь подарил за верную службу и ему корсуньскую криночку пузатую, узкогорлую? Но оказалось, как она и ожидала: никакого вина у него нет. Брага есть. Мед стоялый есть. А вину откуда быть?
А память уже сама, без усилия воли, продолжала перебирать всевозможные средства. «Коровяк – эта трава посвящена Локи, она очищает дыхание, – будто сквозь сон вспоминался голос бабки Рагноры. – Чеснок посвящен Тору, он очищает кровь…»
Змей прокрался черной ночью,
Но вреда не причинил он:
Харбард меч вознес, не мешкав,
Змея он рассек на части…
О боги! Из раннего детства Прияна помнила, как бабка Рагнора качала ее на коленях и пела эту песню. Потом поясняла: Один, Отец Колдовства, сотворил девять сильных целебных трав из суставов убитого змея и наделил каждую особой силой – от яда, от огня в членах и нутре, от боли, от ломоты…
Девять хворей ведал Вавуд,
Девять стрел послал он ведьмам,
Девять троек рун пропел он
От озноба и от боли…
Рагнора! Прияна с мысленной мольбой сжала руки. Очутилась бы здесь бабка, уж она бы прогнала болезнь! Мать Сверкера была не просто травницей, а настоящей колдуньей. Она сумела бы сделать руническую палочку, чтобы положить больному в изголовье, и через девять дней он бы исцелился. Могла бы составить заклинание, что прогнало бы хворь, и не пришлось бы ждать эту Барсучиху – где она там провалилась! Уж Рагнора знала все эти девять волшебных трав, девять заклятий, девять троек целящих рун!
Крепко зажмурившись, Прияна пыталась вспомнить как можно больше о бабке, которую потеряла в восьмилетнем возрасте. Внешность Рагноры довольно ясно отпечаталась в памяти, но требовалось-то другое. Вспомнить что-нибудь из ее приемов, хоть кусочек той науки, которую та унесла в могилу…
В могилу… В могиле-то они и виделись в последний раз. В подземье… в Кощном владении… Рагнора помогла им с Ведомой бежать… провела по темным тропам к выходу на белый свет… там они и расстались, на погребальном поле, возле могилы самой Рагноры, куда опустили ее, Прияну, когда она умерла…
Она ведь уже умирала! Она знает дорогу! Нужно только вспомнить. Пойти за Хаконом, догнать и вернуть, если еще не поздно.
Не открывая глаз, Прияна склонилась головой к коленям, изо всех сил сжала голову руками. Она должна вспомнить! И не вспомнить даже, а найти дверь туда, где Рагнора находится сейчас. И спросить совета.
«У Ясеня сели Девы… волшбу творить они стали…». Слова всплывали по одному, как дохлые рыбы. Прияна так напряглась, что голова горела и казалось, сейчас кровь потечет из ушей. Рагнора наносила руны на палочку и нараспев произносила заклинание. Девы у Ясеня – это норны, что творят людские судьбы и могут отогнать болезнь. Что же там дальше?
«Ловили острые стрелы… бросали их обратно… обратно посылали… обратно их посылали…»
Потом всплыл сразу целый кусок:
Зверь вошел в твою печень,
Кровь твою жадно лижет.
Девы накинули петлю,
Зверю связали…
Зверю связали… рыло? Нет. Зубы?
Зверю пасть затворили!
Прияна выдохнула. Вдруг осознала, что эти строки у нее в мыслях произносит на северном языке голос пожилой женщины – самой Рагноры, и звучит он как-то уж слишком живо для воспоминаний десятилетней давности. Нужно еще палочку, из ели, дуба или березы, – всплыло в мыслях так же очевидно, как то, что для каши требуется ложка. И нанести руны…
Вдруг Прияна обнаружила, что видит их – три целящие руны, нужные ей сейчас. Всякая сведущая женщина знает, какие руны пригодны для лечения разных недугов, но
