Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
– Я сейчас, – ответил Мистина и принялся связывать волосы. – Без меня не начинайте.
– Девок моих пришли! – крикнула Эльга вслед исчезающему за пологом Люту.
Однако княгине было неприлично бежать навстречу какому-то мужу с отроками. Умывшись и одевшись, Эльга сидела перед своим шатром, издали глядя, как Мистина, Острогляд и трое плеснецких бояр беседуют возле лодий с какими-то двоими в простых серых свитах. Еще несколько человек сидели в челнах под присмотром киевских оружников. Видно было, что разговор шел оживленный и не оставлял слушателей равнодушными. Отроки, выбирая поставленные с вечера сети и разводя костры, чтобы готовить утреник[368], все поглядывали на них.
Подошел растрепанный спросонья Святослав и сел на кошму возле Эльги. Ему тоже было любопытно, но он уже привык ждать, пока ему донесут нужное. Вальга, Игмор и еще двое отроков растянулись на траве в трех шагах, будто псы при хозяине.
Но вот Мистина поднялся по откосу от воды и приблизился к шатру княгини. Вид у него был веселый и многообещающий, будто он заготовил нечто особенное.
– Утро тебе доброе, княже! – Он кивнул Святославу. – Хорошо, что подошел. Дело как раз для тебя.
– Что такое? – нетерпеливо воскликнул Святослав. – Кто это? Они правда от Благожита? Мира просит?
– Правда от Благожита, а просит он… Требогость, чей-то там лешачий сын, посланец от Благожита к Етону. А послание у него вот какое. – Мистина приосанился, будто собирался петь. Эльга во все глаза смотрела на него снизу вверх, видя его воодушевление и ожидая чего-то необычного. – Пал Будимир, Благожитов сын, в сече кровавой, и нету у Благожита более ни взрослого сына, ни брата, ни даже сестрича, чтобы мог он ему стол Хотимиров после себя оставить, буде призовет его земля! И спросил он совета у чуров мудрых, и сказали ему чуры устами мудрых: собери, сказали, со всех земель Дулебовых отроков родовитых, и кто окажется всех достойнее, тот возьмет за себя дочь Благожитову, а с нею вместе и стол его. Ибо таков обычай и покон древний… ну, дальше вы знаете, как в кощуне.
– У него нет другого наследника? – воскликнула Эльга, не веря в такое счастье.
– Только дочь-девица, на шестнадцатом году.
– А Етон ему зачем? – не понял Святослав.
– Чтобы выбрал со своей земли отроков и Благожиту послал… Только никого ему Етон посылать не будет, – добавил Мистина.
– Почему? – спросила Эльга, поняв, что его многозначительное молчание требует этого вопроса.
– Потому что мы ему жениха привезем! – Мистина протянул руку, будто хотел потрепать Святослава по голове, но воздержался: тому было уже не три года, и это был его князь.
Эльга открыла рот и закрыла. В голове гудели мысли, перебивая друг друга.
– Ты хочешь… Мы… Святша… – она поглядела на сына.
– Раз уж он созывает женихов, мы имеем право хотя бы предложить своего. И утвердить мир таким путем. Это тоже заповедано дедами. Сколько кровной вражды прекращено через брак, а кто кому должен доплатить – столкуемся. Торговаться мы ли не умеем!
Лют выразительно хмыкнул: дескать, мы этому у греков обучались.
– И если нам повезет, – Мистина широко улыбнулся – улыбка сама рвалась наружу, как пленный сокол, при мысли о такой головокружительной удаче, – если мы добудем тебе Благожитову дочь, то и вся земля его станет нашей без войны.
– Да… Так бывает… – забормотала Эльга. – Если боги предложили Скади жениха вместо отца, то и зятя вместо сына… К тому же это была война, а не простое убийство! О боги! – Значение новости наконец дошло до нее во всей полноте. – Вот это… удача! – Не в силах сдержаться, она вскочила и обняла сидящего в изумлении Святослава, прижала к себе его голову и принялась теребить волосы. – Удача! Твоя удача, сын, ты понимаешь!
– Пусти! – полунасмешливо-полуобиженно бурчал Святослав, вырываясь. – Что ты… я не маленький!
Эльга выпустила его и сияющими глазами взглянула на Мистину.
– Теперь мы поедем все вместе!
Ей не придется отправляться в Киев, оставив Мистину с малой дружиной посреди враждебных земель. Висевшая над душой тяжесть разлуки – нынче же утром – растаяла, и расцветающий летний день показался вдвое светлее и прекраснее. Эльга вздохнула полной грудью: счастье наполнило ее до последней жилочки, и даже вновь расцвели внутри ощущения от ночи в шатре…
– Шестнадцатый год ей, ты сказал? – Святослав повернулся к Мистине: – Да она же для меня старая!
Часть четвертая
За день до Купалий в рощах у Горины раздавались песни. К Перунову камню вместо Яры теперь ходила Дорогоча, Собивоева дочь, – еще одна из дев, которых растила Толкун-Баба. Возвращаясь в Невидье, она пела, помахивая тонким посохом из еловца, нужным для сбереженья от змей:
Княжий сын хоробер,
Что ходишь, что гуляешь?
Княжий сын хоробер,
Что ты примечаешь?
Подруженьки мои!
Я хожу, не гуляю,
Ищу свою молодую,
Ведь моя-то молодая,
Ведь моя-то княжна
На сыром дубу сидит,
Будто звездочка горит…
– На игрища готовишься? – улыбнулась ей Буйнава, молодая чернавка, сторожившая у ворот. Кожаная личина скрывала улыбку, но голос ее выдавал. – Не дождешься, когда за вами ваши «светлые князья» придут? Скоро уже!
Дорогоча лишь кивнула ей – к чернавкам она, марушка, относилась свысока. Они хоть и обречены были провести в Невидье всю жизнь, к хитрым премудростям доступа не имели и лишь прислуживали дочерям Толкун-Бабы. В их число попадали женщины, по какой-то причине отторгнутые своими ближниками и потому исключенные из числа рода человеческого – испорченные еще до рождения, или уличенные в нарушении родовых поконов, или оскорбившие богов и тем опасные, или просто за неуживчивый нрав. Куда же им еще деваться, как не на тот свет? Вон, Буйнавка. С тринадцати лет уже таскалась с отроками по кустам, в четырнадцать ее выдали замуж, да в ту же зиму муж раза три-четыре заставал ее со своими братьями и другими свойственниками. А когда его терпение лопнуло, назад к родителям ее не взяли и отправили в Невидье. Здесь и живет уже года три, и, говорят, порой бегает в берлогу к Суровею – для того же самого. А для чего – загадки, что ли, загадывать? Он говорить-то едва умеет…
Не таковы были знатные девы, отдаваемые Толкун-Бабе в науку. Им пребывание здесь служило к чести и обещало
