Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
Ожидая, не проснется ли сестра, Эльга молча разглядывала ее деверушу[365]. Эту деву, как она помнила, Лют сам выбрал себе в награду. Оно и понятно: очень миловидное, необычное лицо. Видно, что сметлива, даже когда молчит. И понесла быстро, ждать не заставила… Эльга подавила вздох: не оглянешься, как пятеро мальцов будут за подол цепляться. Будь у нее, Эльги, пятеро сыновей, не пришлось бы ей так томиться из-за судьбы одного-единственного.
Ветляна вдруг ойкнула шепотом и едва не подпрыгнула; Эльга, вздрогнув от неожиданности, взглянула на нее.
– Что такое?
– Дитя толкается, – виновато шепнула та.
Эльга улыбнулась ей – помнила еще, как Браня на том же сроке не давала ей покоя. Но сидеть почти наедине с Ветляной, источавшей тайную враждебность, не хотелось. Эльга поднялась и, знаком велев служанкам оставаться, пошла в хозяйскую избу. Провожать ее не требовалось – на этом дворе она знала каждый угол немногим хуже, чем у себя.
В большой избе она никого не застала – Мистина еще был занят с оружниками. Эльга села на скамью, возле крюка в стене, куда Ута обычно цепляла конец основы, когда ткала пояса или тканцы. Сейчас он был пуст – слишком отекали пальцы, не сгибались, и Ута на время оставила всякое рукоделье.
Просторная и тихая, воеводская изба наводила на мысль о жилье самого Кощея, полном сокровищ и диковин. Часть больших ларей, в которых Свенельд когда-то хранил свои богатства, переместилась сюда; когда горели свечи, начищенная медь и бронза их узорной оковки блестела и перемигивалась. На лавках лежали тканые ковры, на полу медвежины, на ларях подушки, обшитые шелком от старых, изношенных одежд. На длинных полках стояли рядами поливные греческие кувшины и блюда – зеленые, желтые, белые, расписные. Серебряная и позолоченная посуда хранилась в ларях под замком, но если Мистина принимал важных гостей, с которыми хотел побеседовать не в гриднице, а лицом к лицу, они выставлялись на широкий дубовый стол.
Одна стена была занята оружием Мистины. На почетном месте висели три его «корляга», раздобытые в разных местах и по разным случаям; возле них два греческих меча-парамирия – от «корлягов» их отличала и выделка клинков, и облик рукояти. Парамирии Мистина не любил, но держал здесь на память о войне с греками. Был хазарский однолезвийный меч – взятый у захваченного в плен печенежского княжича Едигара. Несколько секир – и простые, и с серебряной насечкой. Такие же копья, два ростовых топора, два старых полуразбитых щита, которые Мистина хранил ради каких-то памятных ему случаев. На отдельной полке выстроились четыре золоченых воеводских шлема, из них один греческий.
Здесь же был золоченый клибанион греческого стратига, привезенный из похода по Вифинии десять лет назад. Этот клибанион был на Мистине в битве под Ираклией, на золоченых чешуйках остались глубокие царапины – там, где по ним скользнула пика катафракта. Распоротые тем ударом ремни давно заменили, доспех привели в порядок, его можно было снова надевать, но Мистина, кажется, больше ни разу им не пользовался. Такие битвы исполинов, как под Ираклией, с тех пор не случались, а в остальном сражения были для него просто работой, и он не видел смысла портить сталью и кровью дорогие вещи…
А вон висит та плеть, старая Свенельдова, возле самой двери, где удобно взять. Она была знаменита тем, что сделали ее из посеребренной втулки сломанного копья. Копье рейнской работы Ульв из Хольмгарда подарил его воеводе почти тридцать лет назад, когда провожал его в Киев со своим маленьким сыном, Ингваром. Однажды в сражении острие копья сломалось, и тогда из его втулки, украшенной тончайшим узором из серебра и меди, Свенельд велел изготовить плеть. Уезжая в Дерева, он оставил ее старшему сыну – вместе с должностью воеводы киевского. Эльга, хоть и была одна, подавила улыбку – кое-что еще она знала об участи этой плети в семейной саге Свенельдова рода…
Эльга видела эту оружейную стену сотни раз, но княгине не надоедало ее разглядывать. Каждая вещь здесь имела свою память – обычно о нескольких хозяевах. Иные мечи были взяты из холодеющих мертвых рук побежденного. И неизбежно думалось при взгляде на них – когда это случится в следующий раз…
«Ты когда-нибудь думал, как ты умрешь?» – однажды, много лет назад, спросила она Мистину. Он так часто встречался со смертью и так часто приносил ее другим, что должен был свыкнуться с мыслью и о своей. «Дайте боги, чтобы не в постели, – усмехнулся он. – Слава Перуну, на мой век хватит войн, чтобы не обречь меня соломенной смерти».
За дверью простучали шаги. Вздрогнув, Эльга очнулась – слишком далеко ее мысли унеслись от нынешнего дня. Вошел Мистина, не глядя перед собой и на ходу стягивая влажную от пота сорочку. Обтирая шею, сделал несколько шагов к ларю и только тут увидел Эльгу.
Видно, ему никто не сказал, что княгиня уже ждет в большой избе – домочадцы сестры к ней привыкли и не видели в ее посещении особого события. Раз она никого не посылала позвать хозяина, никто за ним и не побежал.
Вдруг смутившись, Эльга встала, но не сообразила, что сказать. Разглядывая его оружие, она так углубилась в
