Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
– Синеборские отроки баяли – у них одного так отец вовсе из дома выгнал, он к мачехе яйца подкатывал, – хмыкнул Лелёшка.
– Да не подкатывал я никуда, дурак ты! – Будимир в досаде пихнул его в плечо, так что Лелёшка опрокинулся на песок. – Она моей матери сестра родная, та же мать! Я кто, по-твоему, себя не помню совсем? Или я не человек, а так, крыса подпорожная? Темник[354], под кустом подобранный?
– Ну, поблазнилось ему что-то, погорячился, да отошел, – примирительно заметил Лоб, пока приятель отряхивался.
– Я не отошел! – Будим схватил с песка обломок трухлявой ветки и с досадой швырнул в воду.
Утка снова метнулась в камыши.
– Да ведь пора такая – не до обид. Вот-вот война…
Будим не ответил. Унаследовав от отца продолговатое лицо и крупный выступающий нос, он был пригляден собой: красивый лоб, глаза, брови. Крупные губы, тяжелый подбородок несколько портили нижнюю часть лица, но зато хороши были густые русые кудри. Он быстро рос, и в недавнем мальчике уже явственно проглядывал юноша, готовый стать мужчиной.
О своей ссоре с отцом ему не хотелось говорить ни с кем, даже с приятелями. Мог бы хоть земли съесть из-под правой ноги[355]: не было никакой вины. Если бы он хоть единым словом… сам бы удавился от срама. Отец всего лишь увидел его лицо, когда он смотрел, как Карислава, ранним утром сидя на краю лежанки, расчесывает волосы. Что-то совсем не сыновнее почудилось Благожиту в этом взгляде, и он вдруг, как прозрев, обнаружил, что его сын – не дитя. Уже вон пушок на подбородке, да и на животе появилась идущая книзу золотистая поросль, шутливо называемая между баб «дорожка к теще». Но разве княжич мог бы так смотреть на вуйку-мачеху, если бы понимал, что за чувства в нем бродят? Будим говорил Кариславе «матушка» и сам дивился, что обращается с этим словом к той, что больше похожа на сестру. В его сердце родственная любовь слилась с восхищением, с каким не смотрят на старших родственниц. Но разве он виноват, что у отца такая жена? И он скорее умер бы, чем сделал что-то такое, за что его и правда стоило бы согнать со двора!
Вся эта смесь обиды, гордости, досады и тайного стыда бурлила в душе, отвращала от людей и обыденной жизни. Будим ни за что не признал бы себя виноватым даже в помыслах, но явиться на глаза отцу, самой Кариславе и прочим хотимиричам казалось хуже смерти.
– Но не будешь же ты здесь сидеть, уток считать, когда на нас киевский князь ратью идет! – с отчаянием воскликнул Лоб.
– Люди скажут: испугался княжич, в лес забился, в нору схоронился! – с досадой подхватил Лелёшка.
Ему уже виделась жаркая брань, но их, отроков, и возглавить должен был равный им. Тогда они выйдут своей, отдельной младшей дружиной, по старинному обычаю, и добьются своей собственной славы.
– Святослав над нами насмеется! Ему самому, говорят, и четырнадцати нету!
– Так у него отца нет, он в своем роду старший, – напомнил Лоб.
– А обое рябое! Позор нам, коли мы такого мальца испугались, хоть он князь, хоть кто!
– Не испугался я! – Будим резко повернул к Лелёшке голову.
– Так чего расселся, как просватанный! Мы идем на войну?
– Да мы раньше всех пойдем! Если вы, – Будим вызывающе прищурился, – не сробеете.
Мысль о войне ему нравилась – больше всех нынешних мыслей. Попади он на войну – и никто, даже отец, уже не посмеет сказать, что он подверженец[356] бессовестный, который… Но чтобы туда попасть, пришлось бы сперва вернуться к отцу с повинной головой, принять прощение… Еще Карислава будет его в дорогу собирать… Эти мысли отбивали всякий задор. На войну хотелось, а домой – нет. Как бы устроить, чтобы попасть туда не через Хотимирль?
Войны не было в обыденной жизни, но о ней водилось немало преданий. Старинные песни – мужское дело, и дед Лукома зимними вечерами передавал отрокам сказания о пращуре, Хотимире, и его славных делах.
А как было Хотимирушке двенадцать лет,
Стал себе он, Хотимир, дружину прибирать.
Дружину прибирал да три года,
И набрал ровно три тысячи.
Сам он, Хотимир, пятнадцати лет,
И дружина его вся по пятнадцать лет…
Будим с детства слыхал эти песни – их каждый год пели на зимних и осенних праздниках, на свадьбах. И с детства он знал, что песни эти поются о его прямом предке. В нем жила Хотимирова кровь, наследство десятков поколений старших сыновей. И он мог перечислить двадцать колен своих дедов. Лукома же, как отроки верили, мог пересказать весь род человеческий от самого начала, от Даждьбога-прародителя. Кровь обязывала – отстань правнук от пращура, сама память его будет опозорена. Выродились, скажут, хотимиричи, измельчали, скоро пойдут люди как мыши, а там и роду человеческому конец… И Будим старался не отставать, тем более что и обычай вел его проторенным путем. Двенадцати лет он отправился в лес, обучаться всем нужным премудростям заодно со своей будущей дружиной. Вот только времени Доля напряла ему маловато…
До возраста, в котором Хотимир отправился завоевывать землю Аварскую, Будиму оставался еще год. Но его враг не стал ждать. Святослав не стал ждать и того, пока вырастет сам. Отроча тринадцати лет возжелал покорить хотимиричей!
– Видно, дядьки за ним худо смотрят, мать избаловала! – пробормотал Будим и наконец усмехнулся: – Ну что, други мои! Побьем Святослава?
– Еще как побьем! – оживился Лелёшка. – Костей не соберет! К мамке побежит, под подолом прятаться и сопли ее передником вытирать!
Все трое засмеялись.
– Ну что, идем? – повеселевший Лоб поднялся с песка.
– Погоди, – Будим глянул на него снизу вверх. – Вы мыслей моих всех еще не знаете…
– Ну, давай, расскажи, – Лелёшка подвинулся к нему ближе, и Лоб, уже собравшийся было идти, с неохотой сел на прежнее место.
– Вот что я придумал, – Будим на всякий случай огляделся, хотя слышать его было некому, кроме той же утки с выводком. – Как говорится, а пойдем-ка мы с вами, други, срубим-ка змею буйну голову, да поднимем-ка головушку на острый кол, да поднесем-ка родимому батюшке!
*
