Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр
Чэн Мэйсинь отступила ко второй госпоже и указала на гроб:
– Все, что ты не успел сказать ему при жизни, иди и скажи сейчас.
Чуть ли не падая, Шан Сижуй сделал пару неверных шагов, перед его глазами ясно предстали очертания гроба, обивка из желтого шелка. Сделай он еще шаг, и, должно быть, сможет увидеть пару обуви и седые пряди волос. Тело Шан Сижуя пронзил ледяной мороз, от холода он безостановочно затрясся, разомкнул губы и сквозь зубы втянул воздух. Казалось, что все внутренности его продрогли настолько, что их теперь крутило и сводило судорогой от пульсирующей боли. Картинка перед глазами расплывалась и искривлялась, превращаясь в ослепительное безумие красок, что впивалось прямо в мозг. Он не мог больше идти вперед.
Чэн Мэйсинь обернулась к раме со стеклом, взглянула на свое лицо и платочком отерла с уголков губ размазанную помаду, готовясь с минуты на минуту разразиться руганью и проклятиями. Она нарочно провоцировала Шан Сижуя, ведь чем сильнее его распалить, тем скорее он впадет в безумие, и тогда под видом самообороны можно его пристрелить, и вторая госпожа не успеет даже ничего сказать. Но кто бы мог подумать, что Шан Сижуй за ее спиной не наберется храбрости даже выйти вперед и взглянуть на гроб, прямо на месте он рухнул на колени, отчего голубовато-серые плиты издали грохочущий звук, резанувший по ушам. А затем из глотки его вырвался невыносимый крик сердечной боли и душевных терзаний, даже не крик, а рев, как будто принадлежал он не человеку, а обезумевшему дикому зверю.
Сперва Чэн Мэйсинь изумилась, а затем, злорадствуя, обернулась и, хлопнув пудреницей, сложила руки на груди. Она любовалась этим зрелищем. Чуть ли от радости не сияла. Но вот стоявшая рядом вторая госпожа вся сжалась, рыдания Шан Сижуя пугали ее, ей казалось, что он помешался. Чэн Мэйсинь снисходительно похлопала ее по руке, чтобы успокоить, да еще сострила:
– Чжан Фэй своим криком переломил мост в Данъяне[122], а он вполне может сломать мост между миром живых и мертвых!
Шан Сижуй скорбно взвыл еще и еще раз, в голосе его сквозило такое отчаянье, точно в живот ему всадили нож, распороли кишки и кровь теперь стекала на землю. И тут вопли вдруг оборвались, как будто он умер на месте, не вынеся боли. Чэн Мэйсинь засомневалась даже, не лишился ли Шан Сижуй чувств, и вытянула шею, чтобы взглянуть на него. Но он по-прежнему стоял на коленях, обхватив себя руками, точно стремясь исчезнуть из пространства. Затем он опять заплакал, но на сей раз иначе: стенания его исходили из легких, он долго и протяжно всхлипывал. Рыдания его предназначались как будто не для людских ушей, а для души умершего, и вели они прямиком к Желтому источнику[123].
Даже у второй госпожи, привычной к детскому плачу, от рыданий Шан Сижуя покатились слезы. Но слезы она проливала не из жалости к Шан Сижую, плакала она из-за его рыданий, этой квинтэссенции горя, запредельной человеческой скорби. Вторая госпожа промакивала глаза, а стоявшая рядом Чэн Мэйсинь, которая совсем недавно подумывала убить Шан Сижуя, при звуках его душераздирающих рыданий стерла с лица насмешливую улыбку, на лице ее мелькнуло выражение сострадания – всякий, кто хоть раз расставался с любимыми навеки, не мог остаться безучастным.
Были еще люди, кто откликнулся на плач Шан Сижуя, пришла Цзян Мэнпин, поддерживая руками большой живот, на лице ее застыло мучительное выражение сердечной боли. В тот самый миг, когда в переднем дворе он громко выкрикнул имя Чэн Фэнтая, она сразу же его узнала, поднялась с кровати, оделась и поспешила сюда, чтобы увидеть Шан Сижуя, съежившегося в комочек на земле, убитого горем. Сердце Цзян Мэнпин сжалось до боли.
– Малыш Си-эр, это ведь малыш Си-эр? – Ей был знаком этот плач, так же он плакал и в детстве, когда со слезами утыкался ей в грудь.
Служанка в возрасте помогла Цзян Мэнпин перешагнуть через высокий порог, но та не решалась приблизиться к Шан Сижую: беременная, она боялась, что он ей навредит, а потому застыла шагах в пяти от него, слушая, как он убивается.
Вторая госпожа вытерла слезы и проговорила с упреком:
– Кто привел сюда жену брата? А если она ушибется или споткнется, что тогда? Скорее идите к себе!
Цзян Мэнпин отказывалась уходить, никогда прежде она не видела, чтобы Шан Сижуй так плакал, словно рыданиями хотел сорвать себе голос, выплакать все слезы, чтобы и те, кто был непричастен к его горю, плакали вместе с ним. В один миг жалость затмила былую вражду. Она сама вот-вот станет матерью, а для матери нет такого проступка со стороны ребенка, которого она бы не простила. Разве сейчас Шан Сижуй не похож на сироту? Цзян Мэнпин принялась уговаривать его ласковым голосом:
– Ты не плачь, поднимайся скорее, земля какая стылая! Второй господин ведь может еще выстоять, а?
Чэн Мэйсинь выругалась про себя: скверно дело! Эта девица, Цзян Мэнпин, всем хороша, вот только болтлива до ужаса и мягкосердечна! Вечно все портит! Она стремительно подошла к воротам и поманила стоявших снаружи охранников: если Шан Сижуй осознает, что его надули, непременно взбесится, вот тогда-то, сделай он хоть один опрометчивый шаг, она прикажет солдатам стрелять!
Патрульные без единого звука взяли присутствующих в кольцо и затаили дыхание, готовые действовать в любой момент. Цзян Мэнпин, чье сердце разрывалось от жалости, ничего не заметила, одной рукой прикрывая живот, другой она, склонившись, легонько коснулась его плеча, точно тигра гладила:
– Малыш Си-эр, поднимайся же, будешь так плакать, добром это не кончится.
Шан Сижуй долго еще сидел без движения, точно в спячку впал, а затем вдруг вскочил, и Цзян Мэнпин, для которой это стало неожиданностью, в испуге отшатнулась. Хорошо еще, вторая госпожа удержала ее от падения. Шан Сижуй в несколько шагов подбежал к краю гроба, заглянул внутрь – там было совершенно пусто. Но легче ему, кажется, не стало, впрочем, и скандала он, видимо, не хотел. Взгляд его заметался, из горла вырывалось хриплое дыхание, и он забормотал:
– А где второй господин? Где Чэн Фэнтай?
Он озирался, глядя сквозь собравшихся:
– Где вы его спрятали?
Он обыскал все кругом – люди расступались, давая ему дорогу. Не найдя Чэн
