Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
Как в прежние годы любой из бояр отдал бы пару пальцев за право сбора деревской дани, так теперь все жаждали спихнуть эту обязанность на Мистину. Хорошей дани разоренный край не даст еще много лет, а находиться здесь кому-то из русов теперь опаснее, чем в любом другом месте. Но и Мистина понимал все это не хуже прочих. Да и покидать Киев, когда Эльга овдовела, ему хотелось еще меньше, чем прежде.
– Я знаю, что после гибели отца тебе многие не доверяли, – произнес Святослав, медленно подняв глаза на Мистину.
Он давно об этом знал и давно раздумывал, сумеет ли поднять этот разговор, обвинить самого влиятельного из приближенных отца. А сейчас собрался с духом – случай удобный. Пора орлу подать голос… благо матушки рядом нет.
– Тогда ты должен знать и о том, что я звал на поле любого, кто посмеет меня обвинить в измене, – ровным голосом ответил Мистина. – Ни один не встал.
– Ну а если тебе найдется противник… ты не откажешься от вызова?
– Как я могу отказаться от защиты своей чести!
– Ну так я дам тебе противника.
– Ты что это задумал, родной? – Асмунд обеспокоенно подался вперед, тем самым выдавая, что слышит об этом впервые. – Ты Свенельдичу не веришь? Отец твой верил, а ты нет?
– Князь ему верит, – вместо Святослава ответил Сфенкел. – И хочет помочь сему мужу достойному… перед людьми честь свою защитить… и наветы избыть. Чтобы больше о том помину не было.
При всей юной дерзости Сфенкелу было трудно идти против Мистины; он вырос на сказаниях о Греческой войне и прочих славных делах Свенельдова рода. Видно было, что каждое слово для него – будто шаг через огонь; голос его звенел, лицо побледнело. Но если уж Святослав и его юная дружина решили начать борьбу с княгиней и ее старым окружением, сейчас был недурной случай сделать первый шаг.
– Да ты мне поединщик не в версту… – с тайным изумлением перед такой дерзостью проговорил Мистина.
В мыслях мелькнуло: против старшего из дружины Святослава на защиту родовой чести может выйти Лют. Это будет равный бой.
– Где уж мне, – улыбнулся ему Сфенкел, признавая свою слабость. – Я тебе в сыновья гожусь, мне и силы, и сноровки еще десять лет копить. Но есть люди посильнее меня…
– Асмунд, уж не ты ли? – Мистина засмеялся.
Из ближнего окружения Святослава только его кормилец был бойцом, достойным встать против Мистины. Но представить этого не могли они оба: при всей разности своего склада Асмунд и Мистина, через Уту связанные ближайшим родством, уже почти пятнадцать лет прожили бок о бок мирно.
– Хотел я тебе леща дать, как впервые увидел, да тогда не случилось, а теперь уж поздно! – Асмунд тоже усмехнулся, не веря в возможность столь нелепого поединка.
– Не томи, княже! – Мистина улыбнулся Святославу, отчасти надеясь, что все это удастся обратить в шутку. – Кого ты мне в поединщики назначил?
Святослав тоже улыбнулся, и от улыбки в лице его вдруг мелькнуло такое ясное сходство с Эльгой, что у Мистины сладко кольнуло в груди.
– Себя самого и назначил.
Повисла тишина. Все вслушивались, пытаясь понять, что же было сказано на самом деле. Не то же, что все услышали!
– Кого? – Мистина наклонился к нему.
– Себя. Я сам против тебя выйду, – Святослав снова улыбнулся, будто они обсуждали веселую забаву.
– На поле?
– На поле.
Мистина молчал. Наделенный умом дерзким и беззастенчивым, он привык играть людьми, уступавшими ему сообразительностью или осведомленностью. Но сейчас не мог отделаться от мысли, что дурака делают из него, а он не понимает, где подвох.
Уважая княжеское звание Святослава, Мистина все же видел в нем ребенка. Более того – дитя Эльги. То самое, что еще в младенчестве невольно было свидетелем первых порывов их взаимного влечения. То самое, что одной зимней ночью сопело во сне на широком ларе, когда он целовал колени Эльги, надеясь остаться с ней до утра.
Святослав не может этого помнить. Он был слишком мал. Но едва ли сын не понимает, с кем ему приходится делить сердце матери.
Об Эльге Мистина сейчас подумал в первый черед. Ее сыну он не может даже синяк поставить, не то что кровь пролить.
– И каких же ты условий хочешь? – воскликнул Асмунд, явно думая о том же.
– Давай – из круга вытеснить? – предложил Мистина, тоже как будто шутя.
Плоскостью щита он с его весом вынес бы за пределы площадки хоть троих таких, как этот светлый отрок. Ни единой ссадины не оставив.
– Нет, – Святослав качнул головой. – Мы родичи… потому до первой крови.
Мистина не мог отделаться от чувства, что это дитя с ним играет. Но он не понимал этой игры и чуял рядом большие беды.
– Что ты задумал? – прямо спросил Асмунд. Поднявшись с места, он подошел и встал перед воспитанником, положив руки на пояс. – Хватит плетень заплетать, говори как есть.
У него тоже был изумленный вид: впервые в голове сестрича завелись мысли, о которых он ничего не знал.
– Я – князь русский, – Святослав тоже встал, хотя и так ему приходилось смотреть на обоих воевод снизу вверх. – Боги со мной и боги во мне, так? Ты сам меня учил. Воротимся домой – я возьму меч отцовский, какой мне мать вручила, и с ним выйду на поле. Если есть измена – Перун и отцов меч ее обличат, и ни сила, ни сноровка виновному не помогут. А нет измены… – он перевел взгляд на Мистину, – больше о том деле помину не будет.
Меч по прозванию Поцелуй Валькирии, врученный ему на ступенях княжьего стола, Святослав оставил в Киеве. В походе с ним был его собственный меч, который Ингвар поднес два года назад, размерами и весом меньше обычного, изготовленный нарочно для рук отрока.
– Что – я прав?
Бояре молчали. Никто не мог отрицать ведущую князя волю богов. Асмунд был изумлен: он в свои тридцать пять не додумался бы до того, до чего додумался юный племянник.
А Мистина, при всем своем самообладании, переменился в лице. Уж ему-то хватило быстроты ума сообразить: замысел Святослава несет ему погибель. Если боги и в самом деле направят руку отрока с отцовским мечом – он проиграет. Перед побратимом совесть Мистины не чиста, хоть и совсем не в том деле, о каком шла речь. А если все пойдет, как у людей… ему придется пролить кровь своего собственного князя… которому он целовал меч на верность. И
