Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
Святослав смутился. Нельзя позволять противнику что-то выбирать, это он знал.
– Я назначу ему место и время.
– А если он не примет этот вызов? И нападет где ему будет сподручнее?
– Как – не примет? Ведь он потеряет честь!
– Он вот-вот потеряет свою землю, – напомнил Тородд. – И все племя свое.
– Какая ему честь? – воскликнул Хакон. – Маломир на Ингвара напал тайком, в засаде подстерег, о чести не думал. А тогда при Ингваре была лишь дружина малая. Ныне же мы тремя тысячами идем.
– Но если Володислав все равно будет разбит, он может хотя бы уйти с честью!
– Мы поможем ему! – сказал Мистина, и все удивленно взглянули на него. – Мы вынудим его собрать войско.
– Как? – с неохотой Святослав обратил к нему взгляд.
– Наступаем дружинами, с двух сторон – с устья Припяти до Ужа, и от Рупины по дороге на Малин. Веси и городцы разоряем. Древляне все бегут от нас вперед – с разных сторон к Искоростеню. Все, кто сможет, соберутся туда, к своему князю. И мы подойдем следом. Ему другого пути не останется, кроме как всю свою рать на поле вывести.
– Коли все разорять, то нескоро мы новую дань оттуда увидим, – вздохнул Честонег.
– Мне не нужна их дань! – воскликнул Святослав. – Мне нужна месть! Я хочу, чтобы за кровь отца они пролили реки крови! Чтобы кровь древлян наполнила по самые берега тот Тетерев, куда влилась кровь моего отца! Пусть там не будет дани целых десять лет, но пусть все знают: племя, что подняло руку на русского князя и его дружину, сгинет без наследка, как обры!
– Кого ты желаешь видеть своим воеводой? – спросила Эльга.
Святослав говорил то, что ему и полагалось. Но ее коробила эта ярость на лице и в речах тринадцатилетнего отрока. Люди вокруг нее не отличались милосердием к врагам, но они хотя бы знали, чего стоит человеческая жизнь. Жизнь своих, чужих… своя собственная. Для отрока же не существовало ничего, кроме него самого, и ничьи жизни не имели цены. Как сказал ей когда-то Ингвар, и умение миловать врагов приходит со зрелостью.
– Я хочу, чтобы воеводой был мой кормилец Асмунд.
Выбору никто не удивился: из всех, чье имя могло быть названо, двоюродный дядя и кормилец был наиболее близок к юному князю.
– Мне невместно, – Асмунд качнул головой. – Здесь мужи есть познатнее меня.
– Ты братанич Вещего! – Святослав с вызовом взглянул на него.
– Мы не за Вещего мстить идем, а за Ингвара. А у него два родных брата остались, рода княжьего.
– Тогда пусть Акун! – Святослав взглянул на Пламень-Хакона, которого знал по тем полутора годам, что прожил близ него на Ильмене.
– Но Тородд старше меня! – возразил Хакон. – Я не встану впереди моего старшего брата!
– Ему и надлежит… – подтвердил Асмунд.
– Хорошо, пусть будет Тородд, – Святослав благосклонно взглянул на стрыя.
Он мало знал Тородда: тот отправился в Смолянскую землю как раз тогда, когда Святослав прибыл на Ильмень. Однако Тородд, улыбчивый, приветливый и основательный, всем нравился и почти не имел врагов.
Бояре закивали в знак согласия. Тородд встал и поклонился: сперва братаничу и Эльге, потом дружине.
– Благодарю за честь. Только нельзя мне одному. Мои люди на Припяти стоят, я с Припяти и пойду. А тем, кто с Рупины пойдет, свой воевода нужен.
– И кто это должен быть?
Тородд немного развел руками: разве непонятно? Но Святослав продолжал вопросительно смотреть на него, и он кивнул на Мистину:
– Свенельдич, кто же еще? Из всех нас, кто здесь, – Тородд окинул взглядом столы, не упустил ли кого, – он один по чужой земле большое войско водил. В Греческом царстве, в Вифинии. За Пропонтиду Хельги Красный прошел, мы о нем и не знали, и у него всего две тысячи было. Ингвар тогда, раненый, назад повернул, в Болгарское царство, с малой дружиной. А Мистина нас с семнадцатью тысячами по морю повел на запад – до Пафлагонии, до Ираклии Понтийской. Мы с ним были – Тормар, Ивор, Острогляд, Ведислав, – да думал он за всех за нас.
Святослав поджал губы, не глядя на Мистину. Обидевшись на мать за то, что начала дело мести без него и тем украла у него кусок славы, он не мог обойти и Мистину – того, кто послужил ее орудием, чья рука вонзила клинок в грудь Маломира. Но мать могла привести отрока в чувство, напомнив, чем он ей обязан. Мистина этого сделать не мог. Заслуг у него имелось не меньше, но часть из них следовало держать в тайне, а упоминание об иных – как о том походе по Вифинии десять лет назад – лишь усилило бы ревность юного князя.
– Мистина Свенельдич с детских лет был побратимом твоего отца, – напомнила Эльга. – Не было у нас слуги вернее, да уж и не будет. Пусть бояре скажут. Они подтвердят: он умен, отважен, но осторожен, не боится боя, но не жертвует людьми понапрасну. Он удачлив в добыче и справедлив при дележе. Нет другого человека, кто был бы теснее и крепче связан с нашим родом, помимо кровного родства. Кто-то из вас, мужи нарочитые, может возразить?
Эльга обвела пристальным взглядом лица. Ей была понятна тень смущения – отражение сомнений, о которых уже говорилось в этой гриднице. В тот день, когда Мистина звал обвинителей на поле, а никто не встал.
– Пусть Свенельдич будет, – сказал Ивор, и все закивали. – Он на рать храбро водит, да и живыми назад приводит.
– Будь по-вашему, – обронил Святослав.
На лице его отражалось недовольство этим решением, но возразить десяткам опытных в ратном деле знатных мужей юный князь не посмел. Асмунд и Эльга одобрительно кивали, а он считал неразумным перед войной ссориться с матерью и кормильцем. И все же Мистина ясно видел в этих приятных, напоминающих лицо Эльги чертах враждебность, которую Святослав еще не умел скрыть.
Но откуда Святославу знать? Он, Мистина, не раз провинился перед Ингваром, но побратим доверял ему и не разделял чужих подозрений. Перед Святославом он не был виновен ни в чем, кроме пролития крови Маломира. Ничего другого тот в свои тринадцать лет знать не мог. Или… сердце вещует?
– Сам я буду с войском Тородда на Припяти, – объявил Святослав. – И мы увидим, кто из нас окажется возле Искоростеня первым. Оставляйте после себя только пепелище, – он с вызовом взглянул на Мистину, чуть ли не впервые за весь пир, – но не медлите. Я никого ждать
