Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

на верблюде смерти отбыл в мир иной казахский господин Касим, а с его кончиной ногайцы смогли вытеснить захватчиков с родных земель. Они вновь вернули свои улусы, и теперь вели себя вовсе не как бездомные беглецы, уверенностью наполнились их голоса, расправились плечи и вскинулись головы. Во взглядах ногайских мурз читалась непомерная гордыня, неподобающая вассалам, но хан Мухаммад, усыплённый собственными успехами, не видел этого.

Сам бей Алчагир, как и прежде, с почтением стоял у стремени власти своего суверена и не на шаг не отступал от договора, заключённого с Гиреями. Но Алчагир стал стар, а глотки его сыновей мощны, и на совете ногайцев их неуступчивые голоса перекрывали речь отца. Больше всех горячился Урак-мурза. Недаром сыну Алчагира дали прозвище Дели[115], в разгроме казахов он сыграл главенствующую роль и проявил на полях сражений небывалую жестокость. И сейчас, выступая на совете, Урак с яростью обвинял отца в мягкотелости:

– Мы уже давно на коне, уважаемый бей, а вы всё не смеете на него взобраться! Мы – не слуги крымского господина! Сколько лет вы стоите на стороне Гиреев, посылаете наших воинов на битвы, не нужные нам? Разве хан Мухаммад помог вам вернуть улус?! А сейчас, устрашив Хусейна с нашей помощью, он возвысился ещё на одну ступень. Вчера подмял под свой род Казань, сегодня взял Хаджитархан, куда он придёт завтра – не в Сарайчик ли, уважаемый бей?! Для кого вы строите эту лестницу, для вашего будущего врага, для погубителя, мечтающего всех нас сделать своими рабами? Для того ли великий Идегей создал Ногайский улус, собрал Орду из кочевых племён, отвоевал земли у чингизидов? Почему молчите, отец, отчего качаете головой, кого собираетесь защищать?!

Мурзы зашумели, подскочили с мест, сжимая рукояти сабель и кинжалов. Никто не хотел слушать возражений Алчагира, его призывов образумиться, не рушить мира. И вскричал тогда старый бей, ухватив за полу чапана воинственного Урака:

– Вспомни, чей ты сын, мурза! Разве твоя мать не одной крови с ханом Мухаммадом, разве она не приходилась сестрой крымскому повелителю?!

Урак руки отца откинул, взглянул непримиримо:

– Мать моя давно в земле лежит, бей Алчагир, казахи убили её вместе с вашим гаремом, отец. А что сделал хан Мухаммад-Гирей, чтобы отомстить за гибель своей сестры? Молчите, уважаемый бей, нечего сказать, тогда забудьте и о том, что во мне есть частичка крови Гиреев! Эту струю я выпустил из своего тела вместе с ранами, полученными в сражениях с казахами. А если осталась хоть одна их капля, орошу ею трупы крымского хана и его сыновей!

До повелителя Мухаммад-Гирея эти слова не дошли, и хоть упреждал его обеспокоенный Бахадур быть настороже, но хан распустил свои войска, оставив лишь небольшие отряды для охраны города. А спустя несколько дней от ногайцев поступило ответное приглашение: звали они крымского господина и нового хана Хаджитархана Бахадур-Гирея на прощальный пир, так как отбывали к своим кочевьям. Празднество затевали за городом, на берегу реки, где раскинули шатры ногайские военачальники. Оба властительных Гирея отправились в гости в окружении телохранителей, отправились на последний в своей жизни пир, с которого уже не вернулись. Мурза Урак сдержал своё слово, собственной рукой умертвив могущественного хана Мухаммад-Гирея и его сына Бахадура, едва успевшего присесть на трон повелителей хаджитарханских земель. Над их телами Урак рассёк ладонь кинжалом, промолвил торжественно:

– Вот последняя капля, что соединяла меня с крымцами! Отныне нет во мне крови Гиреев, я принадлежу к племени ногайцев, моя родина – Ногайская Орда, и пусть сгинут все наши враги и превратятся в прах!

Ханбика Гаухаршад была весела как никогда. Возвышение Казани радовало госпожу. Возрождалось былое могущество страны, и Гаухаршад говорила, ликуя:

– Глядите, отец, ныне Москва опасается нас! Конечно, в том немалая заслуга Гиреев, но что с того? Придёт время, и Сагиб отправится в Крым, а на трон я усажу пешку безголосую. Куда укажу пальцем, туда и пойдёт пешка. Род Улу-Мухаммада породил это ханство, и я, последняя из этого рода, буду править Казанью!

Гаухаршад гордилась собой, Казанью, но в тайниках души признавала и заслуги крымского правителя. Мухаммад-Гирей вновь становился героем её дум. Он был истинным повелителем и воином, мужчиной, в мечтаниях о котором она могла прожить остаток своей жизни. Новый казанский хан Сагиб чтил мать Гаухаршад, валиде Нурсолтан, потому и к её дочери относился с большим уважением. С московской войны ханбике привезли сотню невольников, драгоценности и два воза добра. Тщеславие казанской госпожи было удовлетворено, но мысли о том, что династия Гиреев может быть достойной заменой роду великого Улу-Мухаммада, она гнала прочь. Вот если бы на месте хана Сагиба оказался сам Мухаммад-Гирей! Гаухаршад мечтательно закрывала глаза, забывая, что она давно уже не юная девушка: «О, Мухаммад, ты и через полчища лет сумел затронуть моё сердце!»

Забрызганный грязью гонец ворвался в пустоту покоев неожиданно. Ханбика вздрогнула, когда воин упал в ноги и протянул ей свиток. Грамота была направлена повелителю Сагибу, но государь забавлялся охотой на озере Кабан, и Гаухаршад недрогнувшей рукой сломала печать. Строки поплыли перед её глазами. В письме крымских эмиров сообщалось о гибели хана Мухаммад-Гирея. Ногайские мурзы, которые были недавними союзниками в битвах крымского правителя, посчитали, что власть Мухаммада стала слишком велика. Заговор оказался скоротечным и стремительным. Крымский хан на гребне своей славы и могущества был предательски заколот в походном шатре…

Воины, оставшись без своего предводителя, оказались побиты ногайцами, как месяц назад были биты хаджитарханцы. И осиротело Крымское ханство. Жестокая и алчная орда прошлась по цветущей земле, богатым городам и селениям. Ограбленный крымский улус ждал нового повелителя, защитника, чья крепкая рука должна была поднять упавшие поводья власти.

Хан Сагиб заперся в приёмной и никого не допускал к себе. Вельможи вздыхали и качали головами, они думали, что казанский государь предаётся великой скорби по старшему брату. Никто не знал истинной причины уединения повелителя. А сын Менгли-Гирея думал только об одном: трон Бахчисарая стоял пустым. Он предвидел, какая свара началась среди братьев за этот лакомый кусок. «Должно быть, рвут друг друга на клочья, – с досадой думал Сагиб-Гирей. – Они считают, победит тот, кто сильней. Глупые! Они не знают, что победит тот, кто хитрее, к кому будет благосклонен султан Сулейман. Только тот сядет на трон Бахчисарая, кого назначит повелитель Истанбула!» Хан Сагиб боялся признаться даже самому себе, что более всего на свете он хотел оказаться сейчас у ног султана Сулеймана Кануни. Он бы сделал всё, чтобы понравиться османскому правителю,