Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова

новом положении. Ивану IV устроили грандиозные смотрины невест. Со всей Русской Земли свезли в Москву множество благородных девиц, достойных по своему рождению стать женой семнадцатилетнего царя. Из всех претенденток на высокое звание самодержец выбрал Анастасию – дочь покойного окольничего Романа Юрьевича Захарьина.

Свадьбу затеяли с размахом, достойным царского звания. Были здесь и пышные обряды с соболями, хмелем и пудовыми брачными свечами; было и многолюдное венчание в Успенском соборе. Но больше всего юный царь желал остаться наедине с венчанной женой. За свадебным обедом в Царских палатах Иван не помнил, о чём говорили, что кричали захмелевшие гости, лишь поглядывал на зардевшуюся от смущения супругу. Он украдкой любовался нежным цветом лица, да выбившимся из-под драгоценного венца золотистым локоном: «Ах! И хороша Анастасия Романовна!»

Царь обрадовался, как пришло время идти им в опочивальню. Весёлые гости и родня с шутками и прибаутками сопровождали их, перед дверями спальни выскочила жена тысяцкого, обсыпала молодых хмелем. А свадебный тысяцкий, блюдя старые обычаи, развернул скатерть и позволил дружкам и свахам покормить молодых жареным петухом. Под дружные песни и смех новобрачные отведали кушанье и вошли в опочивальню.

Оставшись наедине с женой, Иван откинул белый покров, коснулся робкой ладонью девичьей кожи. Сердце гулко билось, от волнения пересыхало в горле, оттого и голос стал чужим, хриплым. Но шёпот юного мужа был услышан, и Анастасия подняла прозрачные, как родниковая вода, глаза.

– Красивая ты, – шептал Иван вновь и вновь. И таяли свечи от слов царя, и свет их метался в зрачках невесты.

За дверями слышно было, как гостей зазывали назад, к столам. Гул голосов, смех и шаги – всё удалялось и затихало где-то вдали. Анастасия и шевельнуться не смела, а уж пожаловаться супругу, как устала от тяжёлых одежд, от длинных церемоний, и вовсе не могла. С той поры, как выбрал её царь в невесты, не знала она, верить или не верить, счастье это или беда её. Матушка всё причитала:

– Ох! Кровинушка, сердечко моё, не замучил бы тебя, изверг!

Дядька, оставшийся за старшего в роду, серчал, стучал на мать тяжёлым посохом:

– Цыц, бестолковая! В кои-то веки Захарьины в такие верха выбиваются. Шутка ли, не великой княгиней даже, а царицей дочь твоя будет!

Анастасия понимала, чего опасается мать. И как не знать! Вся Москва не один год гудела об изуверствах Ивана Васильевича. Помнилось, как он, в тринадцать лет приказал затравить псами боярина Андрея Шуйского. Говорили люди, кровавые клочки, оставшиеся от тела бывшего думного главы, по всему двору собирали. А как любил царственный отрок лихо прокатиться на санях по городу, давя насмерть и калеча простой люд. Ох, и грешен её супруг! О том же за день до свадьбы твердил ей и митрополит Макарий:

– Иоанн с детских лет избалован боярами. Злодейство его от вседозволенности да от обид давних!

И об этих обидах знала Анастасия, помнила, как в детстве приезжали к матушке соседки. Дородные боярыни рассаживались, как наседки по шесткам, и кудахтали каждая о своём, а иногда переходили на громкий шёпот, говорили с оглядкой, опасаясь. Но на неё, скромную, незаметную девчонку, и внимания не обращали, как сидела она в тихом уголке, учась вышивать крестиком, так и сидела, не поднимая светло-русой головки. А ушки вострила, дюже любопытно было всё, о чём говорили знатные сплетницы. Вот от тех шепотков, которые врезались ей в память, знала Анастасия, что серчал на своих бояр Иван не по-пустому. Поговаривали, что бояре оставили его в малолетстве сиротой, отравили матушку, великую княгиню Елену Глинскую, и извели тех, кого отрок Иван любил – боярина Овчину-Телепнёва-Оболенского и сестрицу его, Агриппину Челяднину, бывшую доброй нянькой. Многие обиды Ивана Васильевича вспоминались ей, но митрополит не давал уходить думами в прошлое, строго и властно звучал его голос:

– Как царская супруга и добрая христианка исполни долг свой перед Господом нашим и многострадальным русским народом. Вразуми царя, наставь его на путь истинный!

Она поклонилась, поцеловала подставленный крест, а потом недоумённо спросила:

– Но как, владыка?

Тот дёрнул головой, словно и не знал, как сказать, как объяснить.

– Бог тебе подскажет, дочь моя!

И вот стоит она перед ним, супругом и царём, и не знает, что же ей сделать, что сказать. И вдруг осмелилась, взглянула прямо в серо-зелёные, проницательные глаза и проговорила просто:

– Помоги, государь, одёжу скинуть, жарко здесь!

Глава 2

С той поры во многом преуспела юная царица Анастасия. Прежнего Ивана стали забывать, сделался он настоящим государём, пекущимся о благе царства своего. Во многом исправлению царя поспособствовало и страшное бедствие, которое случилось в Москве в начале лета 1547 года. От разыгравшейся ночью бури загорелась Арбатская улица, за ней заполыхали Неглинная, Кремль, Китай и Большой посад. Буйство грозной стихии унесло около двух тысяч жизней, погорел весь город, Царские палаты и соборы. Безмолвные и потерянные бродили люди среди развалин и пепелищ, и их почерневшие от копоти глотки взывали к равнодушному небу:

– За что, о Господи?! Кто виновен?

Нашлись боярские приспешники, объявили виновными Глинских, якобы видели, как колдовала старая княгиня Анна, наводила чёрную порчу на столицу. Разгул народного бунта вспыхнул от нелепого обвинения, и уже никто не мог остановить его. Родовое гнездо Глинских, правивших последние годы в Москве, уничтожили, а всё княжеское семейство, ближайших родственников государя по материнской линии, перебили. Сам царь беспрерывно молился на Воробьёвых горах. Нашёлся там и духовный наставник – новгородский священник Сильвестр, который обвинил молодого самодержца во многих грехах, но и указал пути к спасению:

– Направь свой взор, государь, на земли басурманские. Приведи их к истинной вере, и за такое великое дело простятся Господом нашим прежние и будущие грехи!

Иван слова Сильвестра слушал жадно, священник, словно повторял все его тайные мысли. Потому, вернувшись в Москву и занявшись обустройством Руси, новым Судебником и прочими неотложными делами, царь Иван Васильевич повелел начинать подготовку к войне с Казанью. А в конце зимы 1548 года настал желанный миг.

По замёрзшей Волге царь сам направился на татар навстречу своей славе, но, видно, Бог в тот год был не на стороне русского государя. Нежданно-негаданно случилась ранняя оттепель, размягчила лёд на реке, залила его водой, и, не выдержав тяжести, в необъятную глубину ушли пушки и обозы с пищалями и порохом. Утянули они за собой и великое множество ратников и лошадей. Не желая отступать, Иван Васильевич остановился на острове Роботке, ожидал установления мороза, но шло время, а река по-прежнему