На далеких окраинах. Погоня за наживой - Николай Николаевич Каразин

В сакле, где Саид рассчитывал найти купцов, их не было… «Куда же это они делись?» – подумал он и стал оглядываться.

Крикливый голос муллы несся с первого двора… Грамотей горячился и что-то доказывал, там же слышны были и голоса купцов из Кэрмине.

– Вот, Саид-бай, они от дела отказываются! – кинулся навстречу Саид-Азиму его писец.

Вопросительно взглянул тот на купцов… Все четверо стояли кучкой под карагачами и пощипывали бахрому своих поясов.

– Что же это вы? – спокойно спросил их Саид.

– Мне что же, я, пожалуй… – начал один из них. – Да мой товар вместе с другими, как его выделишь?

– И ты не хочешь? – улыбнувшись, обратился Саид к другому.

– Я один что? Как другие. Вот они не хотят!

– А ты?

– Я уж вместе со всеми, как они, так и я.

– Ну, мулла, пиши договор. Печати с вами?

– Мы печатей класть не будем и договора вашего не хотим. Мы уж лучше по-прежнему на базаре сдавать будем!

– Да вы чего это ветер переменили: то с одной стороны был, а теперь вон уж откуда дуть начало!

– Слушай, бай, ты один с нами делай, а «того» не надо, Бог с ним. А то мы, пожалуй, с другим, что вчера присылал к нам; у него в глазах все-таки немного больше правды!

– А лучше всего, если мы по-прежнему, на базаре, хоть долго, а вернее, а то с вами связываться – еще беды наживешь! – выступил из группы другой купец.

– Ложь у вас на языке, ложь и в глазах, – начал третий, борода с проседью, и с укором взглянул на Саид-Азима. – А ведь с тобой, бай, прежде можно было дело делать!

И, не сказав прощального приветствия, купцы повернулись и, не спеша, пошли к воротам, мелькая из-под халатов зелеными задками своих туфель.

Вопросительно посмотрел мулла-муфтий на Саид-Азима и стал укладывать в футляр свои письменные принадлежности: камышовые перья, кривые ножницы для обрезки этих камышинок, медную ложечку для восковых чернил, кисточку для намазывания печатей и самые печати, сердцеобразные металлические пластинки с вычурными вырезными знаками.

Исподлобья смотрел Саид-Азим на удаляющихся купцов, и когда последняя чалма скрылась за воротами, с досадой плюнул в сторону, прямо на отпечаток на песке ноги одного из ушедших.

Сильно бросившаяся в глаза двуличность Станислава Матвеевича разом пробудила все недоверие и подозрительность азиатской натуры.

А Перлович, сидя, как на иголках, с глазу на глаз с Иваном Илларионовичем и давясь глотками холодного шампанского, ждал, когда же это его позовут скрепить своей подписью их выгодную сделку.

– Как посмотрю я на вас, на вашу предприимчивость, на все это вокруг вас, как это все растет, обставляется, так мне даже немного завидно становится, право! – говорил Лопатин и дружески, несколько даже фамильярно, притиснул слегка к столу холодную, сухую руку хозяина.

Саид-Азиму-баю в эту минуту подавали его аргамака, и он, с помощью конюхов, лениво взбирался на свое высокое седло. Неловко ему было, да и не хотелось как-то идти к Перловичу объявить о несостоявшейся сделке, и он предоставил это своему муфтию, который уже переминался на пороге с ноги на ногу, придумывая оборот речи, могущий менее всего обидеть русского купца Станислав-бая.

Должно быть, на его язык навернулись, наконец, подходящие фразы, потому что мулла решительно крякнул, оправился, сложил руки на желудке12 и смело переступил порог комнаты.

XI. На пристани

Крещеный еврей Зимборг, отставной каптенармус одного из местных батальонов, приехав из Ташкента домой в Чиназ, первым долгом распорядился, чтобы его супруга Амелия сама таскала в погреб из повозки бочонки с водкой и ящики с бутылками. Лично он не мог ей помочь в этом, потому что ему надо было по очень спешному делу тотчас же навестить товарища своего, отставного горниста Александра Вульфзона, тоже из евреев, содержателя единственной в Чиназе гостиницы с номерами для приезжающих.

– Иди, иди, уж я без тебя управлюсь! – говорила ему супруга, тщательно заслоняя своей вертлявой особой темный промежуток между углом широкой двуспальной кровати и покосившимся шкафом с посудой.

– Только смотри, – предостерегал ее супруг, – чтобы у меня ни одна бутылка не оказалась разбитой: все должны быть целы, сам укладывал и ехал потихоньку. Смотри!

Слово «разбитой» было произнесено с каким-то особенным ударением; очевидно, что это был намек на какое-нибудь известное обстоятельство; к тому же и худощавое, бойкое лицо Амелии вспыхнуло при этом слове, и она с досадой произнесла:

– Стану ли я еще эдакую скверность пить! Не найду будто лучшего!

А выждав, когда муж ее скрылся за поворотом в переулок, произнесла более ласково:

– Ну, ступай теперь, Ваня, да скорее, а то встретитесь с мужем, опять раздеретесь на всю улицу, как в прошлый раз… что хорошего!

– Конечно, что хорошего! – согласился щеголь фельдшер Ваня и, чмокнув на ходу хозяйку в ее потную щеку, юркнул за дверь, оттуда в калитку на задворок, перелез через забор и пошел себе вольготно по базарной улице, закуривая смятую папиросу.

Александр Вульфзон был занят наклеиванием заплат на бильярдное сукно, прорванное вчера подвыпившими юнкерами, когда к нему пришел его приятель.

– Здорово, что нового? – произнес он, завидев входящего Зимборга.

– А поди сюда! – подманил его пальцем тот.

И между ними началось оживленное совещание.

– Амелия! – крикнул экс-горнист своей супруге (у него тоже была супруга Амелия). – Поди скажи, чтобы ту комнату с передней, что в три окна на двор, вымели чисто-начисто, ковер постлали и клопов из дивана кипятком выпарили!

Это распоряжение было результатом совещания.

– Кого такое ждешь? – протянула откуда-то супруга.

– А тебе что? – так же протянул супруг.

– А зачем мне не сказать?

– А затем, что не надо, – ответил сначала Вульфзон, но потом подумал и произнес: – Лопатина, вот кого. Ну, теперь ты знаешь? Иди же, выпаривай клопов!

Амелия Вульфзон пошла исполнять возложенное на нее поручение, а Александр Вульфзон прогладил еще раз горячим утюгом по заплате и сказал мальчику Пашке, маркеру:

– Ты, дьяволенок, смотри, не смей шаров гонять, пока совсем не просохнет; и господам офицерам скажи, что просят немного подождать, – слышишь?

– Слышу! – отозвался мальчик Пашка и стал из сжатого кулака выпускать мух по одной, пришептывая: «первая, вторая, третья…»

Его интересовало, сколько это он захватил их за раз, махнув рукой над столом, пыльная поверхность которого была покрыта остатками обеда и пивными лужами, размазанными пальцем.

В ночь приехал из Ташкента Иван Илларионович