Казачий повар. Том 2 - Анджей Б.
— Железный человек, — тихо сказала она. — Ты всегда варишь еду для крепких воинов и здоровых охотников. Для тех, кто идет по твердой земле. А теперь здесь царство гнилой воды, такая вода всю силу отнимает. Звериное мясо совсем без пользы будет.
— А что поможет? — с отчаянием спросил я. — Ни лимонов, ни хинина у нас нет, — девушка удивленно посмотрела, слушая диковинные слова. — Овощной сок? Да где весной овощи взять?
Умка посмотрела в сторону мутной реки, берега которой заволокло илом.
— Чтобы прогнать гнилую воду из человека, нужна вода чистая. Из самых корней земли, а не та, что на солнце тухнет, а в бочке цветет, — сказала анкальын. Загадками взялась говорить, как Хэнгэки. С шаманом-то понятно, а здесь не время для игр.
— Да где ж ей взять, чистую? Вода на деревьях не…
И тут меня осенило!
Березовый сок.
Весна в разгаре. Деревья проснулись, сок пошел. Это та самая чистая вода из корней земли, природный антисептик. В нем есть все, что нужно истощенному организму, а вреда никакого не будет.
А для сытности взять лучше не мясо, а белую рыбу, разварить ее до пюре. Вместо любых специй — даже соли — полезные травы.
Но проблемой было добраться туда: ближайший березняк лежал в нескольких верстах от острога, на сухих сопках, куда вода не добралась. Пробираться туда через грязную жижу, принесенную половодьем, было задачей не из приятных.
— Гришка! Федя! — я бросил готовку и рванул к товарищам.
Ребята, измотанные и грязные, подняли на меня красные от недосыпа глаза.
— Берите топоры, берестяные туеса и самую легкую оморочку. Живую воду добывать пойдем. Если не принесем — Ваня и Архип до завтра не дотянут.
Мы плыли по подтопленной тайге, то упираясь в неглубокое дно, то цепляясь шестами за стволы деревьев. Вдобавок к вони, пришла новая напасть. Гнус, проснувшийся от тепла, облеплял лицо серой тучей.
Добравшись до первой подходящей сопки, мы бросились к белым березам. Делали глубокие надрезы, вставляли деревянные желобки и подставляли туеса и ведерки. Ждать, как положено, пока сок набирается по капле, времени не было. Мы резали все увиденные деревья, а потом сливали драгоценную влагу в бочонок.
К вечеру собралось два приличных бочонка чистого чуть сладковатого березового сока.
Я начал варить на чистой догадке, не имея даже примерного рецепта.
Белой рыбой стал свежепойманный молодой сиг. Он был выпотрошен и филирован. Я аккуратно вынул каждую косточку и бросил рыбу в кипящий сок. Я ждал, пока рыба не развариться до однородного пюре. Ближе к концу готовки в котел отправились сушеная крапива и измельченная ивовая кора — чтобы сбить температуру. Любое всплывшее зернышко жира немедленно вытаскивалось ложкой и улетало на землю. Никакой тяжести, какого мяса. Только очищенный корнями сок и самый легкий рыбный белок.
Когда варево остыло до приемлемой теплоты, мы с фельдшером пошли по рядам больных.
Первая ложка этой рыбной вытяжки на березовом соке, которую я отправил в рот Терентьеву, была встречена с видимым сопротивлением. Но как только обволакивающая субстанция коснулась его воспаленного горла, все прекратилось. Его желудок не отверг пищу. Больше того, Ваня приоткрыл глаза и потянулся сухими губами за добавкой.
— Идет… — недоверчиво прошептал Семен Иванович, наблюдая за этим. — Господи, идет, Митя! Ты заставил их есть!
Мы провели на ногах двое суток, без сна и почти без еды, варя этот спасительный суп и выпаивая больных чистым березовым соком. Мучительно медленно лихорадка сдавала позиции.
К концу третьей недели после наводнения лагерь окончательно освободился из-под костлявой руки смерти. Две души все же преставились — старый иркутский казак и младенец из старообрядцев. Ушедшие жизни тяготили нас, но то, что могла сделать разгулявшаяся болезнь, было гораздо, гораздо хуже.
Вода уходила в землю. Лагерь представлял собой жалкое зрелище: избы покосились, гати из досок унесло неведомо куда, все ниже крыш перемазано илистой грязью. Предстояла тяжелая работа: убирать грязь, отмывать, а кое-что вовсе строить заново.
В тот вечер я сидел на пороге своей землянки и устало смотрел на реку, снова втиснувшуюся в свои берега. Руки тряслись от усталости, все тело ныло. Измотанная не меньше моего Умка сидела рядом, облокотившись на мое плечо. Барс дремал в наших ногах.
Ледоход на Амуре только-только сошел, когда из-за изгиба реки, тяжело шлепая по мутной воде плицами колес и изрыгая в весеннее небо жирные клубы черного дыма, показался пароход. За ним на буксире шли две большегрузные баржи. На корме трепетал, пробиваясь сквозь копоть, российский триколор.
Весь лагерь во главе с едва вставшим на ноги после лихорадки Травиным высыпал на берег. Казаки хрипло кричали «ура» и бросали в воздух помятые папахи. Мы ждали припасов: муки, пороха, лекарств, и, главное, — вестей от генерал-губернатора Муравьева. Изоляция, казалось, окончена.
Но когда пароход с ворчливым шипением стравливаемого пара остановился у нашей хлипкой пристани, раскаты радости угасли.
По сходням спускались не суровые офицеры или работяги-матросы с мешками нужных вещей. Первыми на сырые доски ступили трое господ в чистых отутюженных мундирах. На груди поблескивали серебряные аксельбанты, а лица выражали высокомерие и брезгливость, будто они причалили к лепрозорию.
Небрежно поигрывая тонким стеком, первым шел человек с выбритым до синевы подбородком и холеными припомаженными усиками. От него за аршин пахло настоящим французским одеколоном, чудно ложащимся на запах таежной гнили. Он посмотрел глубокую полоску ила у своих начищенных сапог, затем поднял холодные глаза на выстроившихся казаков.
— Особая ревизионная комиссия Его Императорского Величества, — громко и заносчиво процедил он. — Кто из вас Травин? И почему гарнизон больше походит на стойбище дикарей, а не на форпост Отечества?
Над грязным плацем, лежащим позади наспех сложенных досок, повисла тяжелая тишина.
Травин, прихрамывая, подошел ближе. Его потрепанный и выцветший мундир очень уж бедно смотрелся рядом с сияющим великолепием прибывшего гостя.
— Сотник Травин, командир гарнизона, — хрипло отозвался Михаил Глебович, отдавая честь. — Смею доложить, ваше высокоблагородие, лагерь только что пережил страшное наводнение и болотную лихорадку. Продовольственные склады…
— Не давите на жалость, сотник! — резко оборвал его жандарм, кончиком стека брезгливо уронив тряпку, сушившуюся на кольях. — Меня интересует порядок! Я — майор Аркадий Николаевич Милютин. Мне поручено проверить восточные рубежи на предмет воровства, корыстолюбия и падения дисциплины. И то, что я вижу, превосходит самые дурные донесения.
Милютин сморщил нос и указал стеком в сторону старообрядцев.
— Что за оборванцы? Государственные крестьяне? Почему не приставлены к казенной работе? Почему они вообще здесь, в военном поселении, а не отправлены подальше со
