Белое солнце пустыни - Рустам Ибрагимович Ибрагимбеков
– У нас не надо в воду, – сказала Гюльчатай. – У нас только говорят… и тоже порядок, товарищ Сухов!
Он пожал плечами, улыбнулся.
– Ну что тебе сказать?.. У разных народов многое по-разному, но в общем-то это одно.
Гюльчатай задумалась.
– Слушай, ты теперь знаешь – молоток, принеси – он на палубе валяется.
Гюльчатай ушла.
Сухов, посмотрев ей вслед, улыбнулся:
– А что?.. Хорошая парочка будет.
Собрав мотор, он вытер ветошью руки, пошлепал по кожуху двигателя.
Гюльчатай не возвращалась.
– Нашла? – крикнул Сухов. – Эй!
Девушка не ответила.
Он поднялся, вышел на палубу. Гюльчатай здесь не было.
– Гюльчатай, – позвал Сухов, – ты где?.. Гюльчата-а-ай!! – закричал он, испугавшись.
– Я здесь, товарищ Сухов! – донеслось из моря.
Сухов удивился, спустился с баркаса.
Неподалеку от берега, на мели, он увидел Гюльчатай, которая приседала, окунаясь с головой в воду.
Сухов стоял, ничего не понимая, смотрел на выходящую к нему из воды Гюльчатай – мокрые шальвары и кофточка прилипли к ее телу.
– Ты что? – удивился он.
– Теперь я, товарищ Сухов, крещеная. Теперь Петрухе не оторвут голову, да?
– Не оторвут, – засмеялся Сухов, махнув рукой. – Теперь точно не оторвут.
Женщины в чадрах сидели в тени баркаса.
Петрухи не было видно. Тогда Сухов, подумав, сам отправился к бывшей таможне. «Барышням» наказал никуда не отлучаться.
Верещагин сидел рядом с Петрухой на полу своего дома-крепости и пел, подыгрывая себе на гитаре.
Закосевший Петруха сидел с блаженным выражением на лице: песня ему нравилась, Верещагин тоже.
Сухов подошел к дому-крепости, прислушался к песне. Потом прилег на песочек, отыскал камешек и бросил в полуотворенное окно, откуда доносилась песня.
Камешек упал в пиалу со спиртом, которую Верещагин собирался поднести ко рту. Некоторое время он оторопело смотрел на камешек, затем двумя пальцами выловил его и опорожнил пиалу.
– Эй, хозяин, – позвал Сухов снаружи. – Прикурить найдется? – И стал свертывать цигарку.
Услышав голос своего командира, Петруха бросился к окну, но Верещагин, поймав его за гимнастерку, силой усадил на место.
– Ты что? – спросил он, вытирая полотенцем капли спирта, брызнувшие на шею и подбородок от упавшего в пиалу камешка.
– Это же… товарищ Сухов!.. – заплетающимся языком сказал Петруха. Он сильно захмелел.
– Сухов, говоришь? – усмехнулся Верещагин. – Сейчас посмотрим, какой это Сухов.
Верещагин поднялся из-за стола, шагнул к комоду, выдвинул ящик, достал оттуда динамитную шашку с коротким шнуром и двинулся к иконам. Перекрестившись, он поднес к огню лампады фитиль динамитной шашки – огонек, шурша, побежал по шнуру. Верещагин неторопливо подошел к окну.
Сухов продолжал лежать на песочке перед домом, держа в пальцах скрученную цигарку.
– На, прикури, – сказал ему появившийся в окне Верещагин и швырнул динамитную шашку вниз. – Прости меня, Господи, грешного… – пробормотал он.
Шашка упала рядом с Суховым – горящий шнур стремительно укорачивался. Сухов спокойно взял ее с песка, неторопливо прикурил от шнура и резко бросил шашку далеко назад – не долетев до земли, она взорвалась.
– Благодарствуйте, – не моргнув глазом поблагодарил Сухов и глубоко затянулся. Хозяин дома пришелся ему по душе, как и красный командир Макхамов, выстреливший в него в упор, как и нервный Рахимов, подсунувший ему гарем из девяти женщин, как и все прочие хорошие люди, попадающиеся ему на жизненном пути.
Ставня захлопнулась от взрывной волны. Верещагин отворил ее, с уважением взглянул на целого и невредимого Сухова, кинул ему связку ключей.
– Заходи, – коротко сказал он.
…Верещагина теперь мало что интересовало в жизни, поскольку империя рухнула и никто больше его службы не требовал. Он, русский солдат, продолжал охранять здесь свою державу по собственной инициативе. И все же сомнения в правильности своих поступков все чаще одолевали Верещагина, потому что военный человек всегда должен знать точно, кому он служит… Поэтому теперь он все чаще прибегал к единственному средству, которое могло хоть как-то облегчить тоску неопределенности.
– Садись, выпьем, – пригласил Верещагин Сухова к столу, окинув красноармейца цепким, оценивающим взглядом из-под тяжелых век, когда тот вошел в комнату, отперев внешний замок ключом из связки.
– Можно, – сразу согласился Сухов и, усаживаясь, бросил взгляд на фотографии на стене.
На одной из них Верещагин, молодцевато закрутив усы, сидел в мундире и орденах рядом с молодой женщиной в форме сестры милосердия, на другой – стоял над гробиком малыша, в печали склонившись к нему; молодая женщина тоже склонилась к малышу.
– Во дворе павлинов видел? – пьяно спросил Верещагин, проследив за взглядом Сухова.
– Видел.
– Вот на них и сменял мундир… – Верещагин налил в пиалы спирта, а Сухову, как уважаемому гостю, налил в стакан. – Петруха!
– Я… не пью, – заявил еле державшийся на ногах парень.
– Правильно, – одобрил Верещагин. – Я вот тоже это допью… – он, подержав в руке, поставил на стол «четверть», еще до половины наполненную спиртом, – и брошу.
Сухов аккуратно взял свой стакан, стараясь не пролить ни капли, не торопясь выпил и пальчиком вытер усы, не дрогнув ни единым мускулом лица. Это понравилось Верещагину.
– Больно мне твой Петруха по душе, – сказал он, в свою очередь опрокинув пиалу. – Выпьем еще… – И он сделал попытку наполнить стакан и пиалу вновь.
– Погоди, – остановил его Сухов. – Мы к тебе по делу.
– Знаю, – кивнул Верещагин.
– Пулемет дашь?
– Абдуллу ждешь?
Сухов посмотрел на Петруху.
– Да, он сказал, – подтвердил Верещагин.
– Жду. – И Сухов, вытащив из кармана платок, шумно высморкался.
Верещагин понимающе покивал головой.
– Вот что, Сухов, – он помолчал, – была у меня таможня, были контрабандисты, были купцы, караванщики. Тут проходила главная дорога из Персии на нашу территорию… – Он вздохнул. – Сейчас таможни нет, караванов нет… В общем, у меня с Абдуллой мир. Мне все едино, что белые, что красные, что Абдулла, что ты… – Верещагин вновь вздохнул. – Вот если бы я с тобой пошел, тогда другое дело!
– Так в чем же дело? – спокойно проговорил Сухов. – Пошли.
– Пшли, – подхватил пьяный Петруха, качнувшись и удерживая свою винтовку, которую все время не выпускал из объятий.
Верещагин, окинув гостей взглядом, медленно поднялся из-за стола, глаза его потемнели, он сжал свои огромные кулаки.
– Пошли, ребята, – осипшим голосом сказал он.
– Здравствуйте, – вежливо произнес Сухов, глядя мимо Верещагина в сторону двери.
В дверях стояла женщина, та, что сидела рядом с Верещагиным на фотографии. Она удивленно смотрела на непрошеных гостей, на бутыль со спиртом.
Верещагин обернулся, увидел женщину. Она же, кивнув на приветствие Сухова, вышла в другую комнату.
– Ребята, я сейчас… – пробормотал Верещагин и пошел за ней.
Петруха двинулся было с места, намереваясь идти вслед за Верещагиным.
– Назад, – коротко приказал Сухов.
Петруха, вновь качнувшись, замер на месте.
…Женщина в другой комнате плакала, прислонившись к дубовому комоду, отворачиваясь от Верещагина.
– Ты что говорил? – укоряла она сквозь слезы мужа. –
