Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов
– Но, Софи! – Я нахожу силы подняться не с первого раза. Хочу нежно взять ее за руку, но останавливаю себя – она снова оттолкнет меня, я почувствую ее холодную, словно чешуйчатую, кожу. Может, дель Иалд заключил сделку с русалками и одна из них, получившая в дар от него ноги, теперь притворяется моей дорогой Софи? Невозможно! Но от этих глупых мыслей не избавиться, я не готов бороться с таким соблазном – плох ученый, ослабленный любовью.
Делаю несколько глубоких вдохов. Прикрываю глаза. Перехожу на полушепот – пусть любопытные не подслушивают.
– Софи, послушай меня, пожалуйста, просто дай мне всего миг и не уходи.
Она смотрит на меня. Молчит, не кивает, но и не уходит.
– Я должен сказать тебе нечто важное. Тебя околдовали, Софи, ты просто этого не чувствуешь, как не почувствовал бы никто другой! Я вижу это, я знаю это! – Все же хватаю ее за руку. Не отталкивает меня, но и не сжимает ладонь в ответ. – Просто вспомни, как все было до этого. Вспомни ту ночь, когда я… в общем, я прошу тебя, Софи, дай мне поцеловать тебя и разрушить чары, я должен хотя бы попытаться! Или вспомни все случившееся до того, как твой отец…
– Валентино, – останавливает она. Закатывает глаза, вздыхает, отнимает руку. Почему у нее такие бледные губы? – Ты просто не можешь принять правду. Ты выпрашиваешь поцелуи, ты оскорбляешь моего отца – и ради чего? Ради того, чтобы поверить в свои иллюзии? То, что было раньше, все эти дни и редкие ночи…
Она осекается. Кажется, глаза ее сверкают былым теплом. Неужели получилось?!
– Все это – пустые игры, – заканчивает она наконец. – Ты ученый, ты должен знать холод формул и горечь ошибочных гипотез. Так бы ты сказал, да? Так что просто… оставь меня. Повзрослей. И не смей пугать меня так. Не смей трогать за руку. Скоро моя свадьба – надеюсь, хоть это тебе что-то скажет.
Она уходит, слабо кивнув мне. А я, не в силах бежать за ней, просто кричу – плевать на всех зевак, столпившихся вокруг; они отвлеклись от дел, замерли, слушают, перешептываются, хихикают или бьют хихикающих по рукам.
– И ты его любишь?!
– Я взрослая девушка, Валентино, – вздыхает Софи, не оборачиваясь. – Любовь – сказка для детей и юношей. А я из сказок уже выросла…
И она моя Софи – или русалка в ее обличье? Пусть, пусть будет так! – уходит. Кто-то шепчет мне на ухо: «И правильно делаешь, что не догоняешь, – с такой стервой ничего не добьешься, поищи лучше кого повеселее, ну или, сам знаешь, кого подоступнее…» И я не догоняю. Не хочу. Как тщетно надеяться на слова и на умозаключения. Жизнь толкает меня к колдовским таинствам, к странным книгам, эликсирам, всем этим пережиткам прошлого, чей век – я верю! – вскоре завершится, но они, подобно страшным водоворотам, губящим суда отважных путешественников, затягивают меня: ждут ли на морском дне цари, готовые исполнить желания? Да и вылечит ли меня, обреченного, наука? К чему вопросы. Ответ я и так знаю – нет.
Ухожу. Не успеваю сделать и нескольких шагов, как замечаю других зевак, столпившихся вокруг чего-то. Из любопытства останавливаюсь, не понимая, что меня привлекло; догадываюсь после – окровавленная рука художника, лежащего на мостовой; гримаса отвращения на его мертвом лице. Холст рядом порван, мир красок настиг день Страшного суда. Когда гибнет даже искусство, пора задуматься о бренности бытия и предопределенности всякого действия. Неужели это еще одна жертва дель Иалда? Творец, доверившийся его ядовитым словам. Такой же, как и я…
Неужели кончу так же, если ничего не выйдет? Если оба плана провалятся: в одном случае странник Валентин окажется лгуном и предателем, а в другом… в другом я сам погублю нас обоих?
Плетясь домой, вспоминаю, как еще недавно – как резко все может перевернуться, и скорость не рассчитать! – Софи приходила ко мне, сказав, что отправилась обсуждать платья и сплетни на один из дамских вечеров, только сердобольной старой Франсуазе раскрыв правду. Позволяла мне расчесывать ее длинные светлые волосы – матушка когда-то научила меня, подмигнув и шепнув, что это пригодится даже ученому, – и целовать ее в щеки, потом в шею, а между этим рассказывать об эфире и мельчайших элементах, из которых состоит мир. Она меняла женские радости на мои порой дрожащие от прикосновения к прекрасному – к ней – руки и разговоры о науке, жадно задавала вопросы, над которыми я по-доброму смеялся; вот только стоило ли?
– Ты говоришь, что не бывает в природе ни крылатых грифонов, ни ужасных драконов, – раскрасневшись, шептала она, пока мои руки были заняты ее волосами и плечами. – Но почему тогда так много их в книгах, что я читаю, почему так верили в них мудрые древние, почему вечно я вижу их на картинах, скупаемых отцом, и почему легенды о них живы до сих пор – разве может быть столь долговечным что-то, не имеющее под собой основания? Разве может стать долговечной, ну например, хоть одна наука, не будь она близка к правде?
– Алхимия от правды далека, а живет уже тысячелетия, – смеялся я. – Но, может, ты и права. Может, когда-то бродили по земле, озаренной нашим же воображением, все эти хвостатые, пернатые и чешуйчатые чудовища, а потом… тут моих знаний не хватает! Боюсь, даже мой старый учитель не даст ответа. Что-то стало с ними? А может, с нами? Может, мы утратили искру воображения, дающую жизнь всему самому чудесному, – и слишком много стали думать о камнях города и принципах движения тел? Слишком часто стали задавать вопрос «как» вместо «почему»?
– Да уж. – Софи постанывала от удовольствия, тяжело дышала; любила беседы и мои руки одинаково – какими фантастическими кажутся эти слова теперь! – Я до сих пор не знаю ответа на вопрос, почему тебя люблю.
– Зато я могу ответить на вопрос, как тебя люблю, – улыбался я, целуя ее в щеку. – И даже поставить эксперимент.
Говорили мы немного: слишком хотели ощущать друг друга. Целовались так долго, что порой Софи рассказывала мне, как дома, крутясь у зеркала и чувствуя себя красивой и желанной, замечала покраснения на подбородке – все, смеялась она, из-за моего свежевыбритого лица; но, добавляла, никаких кремов и масел она не втирала – сохраняла следы на память, до новой встречи, как хранят любовные письма. Ах, если бы мы обменивались ими, как герои многочисленных романов из лавки старого Исфахняна, сколь проще бы было напомнить
