Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт
До 1978 года Brigate Rosse не удавалось спровоцировать желаемую ответную реакцию, несмотря на нарастающий всплеск нападений в течение предыдущего года. 16 марта 1978 года они похитили самую видную жертву: Альдо Моро, лидера Христианско-демократической партии и бывшего премьер-министра и министра иностранных дел. Моро держали в заложниках два месяца. Поддерживаемый коммунистами и большей частью собственной партии, премьер-министр Христианско-демократической партии Джулио Андреотти отказался даже рассматривать требование похитителей об освобождении «политических заключенных» в обмен на жизнь Моро. Вопреки единодушному осуждению всего политического спектра Италии и призывам Папы и Генерального секретаря ООН, террористы отказались смягчиться. 10 мая тело Альдо Моро было найдено в машине, нагло припаркованной на улице в центре Рима.
Дело Моро, безусловно, проиллюстрировало некомпетентность итальянского государства – министр внутренних дел подал в отставку на следующий день после того, как было найдено тело убитого политика. За восемь лет лихорадочной разработки и принятия антитеррористического законодательства и общенациональных облав полиция явно не смогла сломать радикальное подполье[493]. И отголоски успеха Brigate Rosse в совершении политического убийства в самом сердце государства и его столице были значительными. Теперь всем стало ясно, что Италия столкнулась с реальным вызовом своему политическому порядку: менее чем через две недели после того, как было найдено тело Моро, BR убили главу антитеррористического отряда в Генуе; в октябре 1978 года они убили генерального директора по уголовным делам в Министерстве юстиции Рима. Две недели спустя Formazione Comuniste Combattenti убили старшего государственного прокурора.
Но сам масштаб вызова, брошенного террористами государству, теперь начал работать против них. Итальянская коммунистическая партия решительно и недвусмысленно поддержала институты Республики, четко дав понять то, что к настоящему времени осознавали почти все: а именно, что какими бы ни были их корни в народных движениях шестидесятых, террористы семидесятых вышли за рамки радикальной политики. Они стали простыми преступниками и должны преследоваться соответственно. И так же следовало относиться к тем, кто обеспечивал им идеологическое прикрытие, а возможно, и больше: в апреле 1979 года преподаватель Падуанского университета Тони Негри вместе с другими лидерами Autonomia Operaia был арестован и обвинен в подготовке вооруженного восстания против государства.
Негри и его сторонники настаивали (и продолжают настаивать), что радикальных «автономистов», которые не находятся в подполье и не вооружены, не следует путать с нелегальными тайными обществами, и что политическое решение преследовать их представляло собой именно отступление от «буржуазного порядка», которое предсказывали и стремились осуществить Brigate Rosse. Но сам Негри в Падуанском университете одобрял жестокие нападения на преподавателей и администраторов, которые лишь немного недотягивали до террористической тактики. Лозунги «массовой незаконности», «перманентной гражданской войны» и необходимости организации «военных действий» против буржуазного государства широко декламировались в респектабельных академических кругах, включая собственную газету Негри Rosso. Через год после похищения и убийства Моро сам Негри писал, восхваляя «уничтожение противника»: «Боль моего противника не трогает меня: пролетарское правосудие обладает продуктивной силой самоутверждения и способностью к логическому убеждению»[494].
Идея о том, что политическая жестокость может владеть «продуктивной силой самоутверждения», была, конечно, не чужда современной итальянской истории. То, что утверждал Негри, и то, что практиковали Brigate Rosse и их друзья, ничем не отличалось от «очищающей власти насилия», превозносимой фашистами. Как в Германии, так и в Италии: ненависть крайне левых к «буржуазному государству» привела их обратно к «пролетарскому» насилию антидемократических правых. К 1980 году и цели, и методы террористических левых и террористических правых в Италии стали неразличимы. Действительно, Brigate Rosse и их потомки не несли полной ответственности за все насилие итальянских anni di piombo («свинцовых лет»). Заговорщические, антиреспубликанские правые снова появились в эти годы (и совершили самое страшное преступление века – взрыв железнодорожного вокзала Болоньи в августе 1980 года, в результате которого погибло 85 и было ранено еще 200 человек); и в «Меццоджорно» мафия также приняла более агрессивную стратегию террора в войне с магистратами, полицией и местными политиками.
Но в той мере, в какой возрождение неофашистского террора и насилия мафии иллюстрировали и усугубляли уязвимость демократических институтов, их начинания были – возможно, правильно – истолкованы левыми террористами как признак их собственного успеха. Обе крайности стремились дестабилизировать государство, сделав обычную общественную жизнь невыносимо опасной – с той разницей, что ультраправые могли рассчитывать на определенную защиту и сотрудничество со стороны тех самых сил порядка, которые они стремились подорвать. Теневые правые заговорщические сети, достигавшие высших чинов полиции, банковского сообщества и правящей Христианско-демократической партии, санкционировали убийство судей, прокуроров и журналистов[495].
То, что демократия и верховенство закона в Италии выжили в эти годы, – немалое достижение. Особенно с 1977 по 1982 год страна находилась под ударами беспорядочных актов крайнего насилия со стороны ультралевых, ультраправых и профессиональных преступников – именно тогда мафия и другие криминальные сети убивали начальников полиции, политиков, прокуроров, судей и журналистов, иногда, казалось, с почти полной безнаказанностью. В то время как более серьезная угроза исходила от ультраправых – лучше организованных и гораздо более близких к сердцу государства, – «красные» террористы оказали большее влияние на общественное воображение. Это было отчасти потому, что, как и Rote Armee Fraktion в Германии, они использовали широко распространенную местную симпатию к радикальным идеям. Официальные коммунисты правильно видели в этом присвоении революционного наследия главный актив террористов, а также содержащийся в этом риск для авторитета основных левых.
По иронии судьбы и без ведома самих местных коммунистов, Brigate Rosse и Rote Armee Fraktion – как и схоже мотивированные, но неэффективные Cellules Communistes combattantes в Бельгии, Action Directe во Франции и другие, даже более мелкие организации в разных странах – частично финансировались советскими секретными службами. Эти деньги не были частью последовательной стратегии: они выплачивались, скорее, на общих принципах – враги наших врагов, какими бы абсурдными и незначительными они ни были, все равно наши друзья. Но в этом случае предприятие дало обратный эффект: единственным неоспоримым достижением левого терроризма в Западной Европе в эти годы была основательность, с которой он вычеркивал любые оставшиеся революционные иллюзии из местного политического тела.
Всем основным политическим организациям левых, особенно коммунистам, пришлось держаться на расстоянии от насилия любого рода. Отчасти это было спонтанным ответом на угрозу, которую террор представлял как для них, так и для других – профсоюзные деятели и остальные члены традиционного рабочего движения были среди самых ненавистных целей подпольных сетей. Но отчасти это происходило потому, что «свинцовые годы» 1970-х служили всем напоминанием о том, насколько хрупкими
