История государства Российского - Николай Михайлович Карамзин
Зачиналась каменна Москва,
Зачинался в ней и грозный царь:
Он Казань город на славу взял,
Мимоходом город Астрахань.
О сыне Иоанновом, осужденном на казнь:
Упадает звезда поднебесная,
Угасает свеча воску яраго:
Не становится у нас царевича.
Другая о витязе, который умирает в дикой степи, на ковре, подле огня угасающего:
Припекает свои раны кровавыя:
В головах стоит животворящий крест,
По праву руку лежит сабля острая,
По леву руку его крепкой лук,
А в ногах стоит его добрый конь;
Он, кончаяся, говорит коню:
«Как умру я, мой доброй конь,
Ты зарой мое тело белое
Среди поля, среди чистаго;
Побеги потом во святую Русь;
Поклонись моим отцу и матери,
Благословенье свези малым детушкам;
Да скажи моей молодой вдове,
Что женился я на другой жене:
Я в приданое взял поле чистое;
Была свахою калена стрела,
Положила спать сабля острая.
Все друзья-братья меня оставили,
Все товарищи разъехались:
Лишь один ты, мой доброй конь,
Ты служил мне верно до смерти».
О воине убитом, коему постелию служит камыш, изголовьем куст ракитовый, одеялом – темная ночь осенняя и коего тело орошается слезами матери, сестры и молодой жены:
Ах! мать плачет, что река льется;
Сестра плачет, как ручьи текут;
Жена плачет, как роса падает:
Взойдет солнце, росу высушит.
Сии и многие иные стихотворения народные, ознаменованные истиною чувства и смелостию языка, если отчасти не слогом, то духом своим ближе к XVI, нежели к XVIII веку. Сколько песен, уже забытых в столице, более и менее древних, еще слышим в селах и в городах, где народ памятливее для любезных преданий старины! Мы знаем, что в Иоанново время толпы скоморохов (русских трубадуров) ходили из села в село, веселя жителей своим искусством: следственно, тогдашний вкус народа благоприятствовал дарованию песенников, коих любил даже и постник Феодор.
Сей царь любил и художества: в его время были у нас искусные ювелиры (из коих знаем одного венециянского, именем Франциска Асцентини24), золотари, швеи, живописцы. Шапка, данная Феодором патриарху Иеремии, украшенная каменьями драгоценными и ликами святых, в описании Арсениева путешествия25 названа превосходным делом московских художников. Сей греческий епископ видел на стенах Ирининой палаты26 изящную мусию в изображениях Спасителя, Богоматери, ангелов, иерархов, мучеников, а на своде прекрасно сделанного льва, который держал в зубах змею с висящими на ней богатыми подсвечниками. Арсений с изумлением видел также множество огромных серебряных и золотых сосудов во дворце; одни имели образ зверей: единорога, львов, медведей, оленей; другие образ птиц: пеликанов, лебедей, фазанов, павлинов, и были столь необыкновенной тяжести, что 12 человек едва могли переносить их с места на место. Сии чудные сосуды делались, вероятно, в Москве, по крайней мере некоторые, и самые тяжелые, вылитые из серебра ливонского, добычи Иоаннова оружия. Искусство золотошвеев, заимствованное нами от греков, издревле цвело в России, где знатные и богатые люди носили всегда шитую одежду. Феодор желал завести и шелковую фабрику в Москве: Марко Чинопи, вызванный им из Италии, ткал бархаты и парчи в доме, отведенном ему близ Успенского собора.
Размножение церквей умножало число иконописцев: долго писав только образа, мы начали писать и картины, именно в Феодорово царствование, когда две палаты, Большая Грановитая (памятник Иоанна III) и Золотая Грановитая27 (сооруженная внуком его), украсились живописью. В первой изображались Господь Саваоф, творение ангелов и человека, вся история Ветхого и Нового Завета, мнимое разделение вселенной между тремя мнимыми братьями Августа-кесаря и действительное разделение нашего древнего отечества между сыновьями св. Владимира (представленными в митрах, в одеждах камчатных, с оплечьями и с поясами златыми) – Ярослав Великий, Всеволод I, Мономах в царской утвари, Георгий Долгорукий, Александр Невский, Даниил Московский, Калита, Донской и преемники его до самого Феодора (который, сидя на троне в венце, в порфире с нараменником, в жемчужном ожерелье, с златою цепию на груди, держал в руках скипетр и яблоко царское; у трона стоял правитель, Борис Годунов, в шапке мурманке, в верхней златой одежде на опашку). В палате Золотой, на своде и стенах, также представлялись Священная и российская история вместе с некоторыми аллегорическими лицами добродетелей и пороков, времен года и феноменов природы (весна изображалась отроковицею, лето – юношею, осень – мужем с сосудом в руке, зима – старцем с обнаженными локтями; четыре ангела с трубами знаменовали четыре ветра). В некоторых картинах, на свитках, слова были писаны связью, или невразумительными чертами, вместо обыкновенных букв. Золотая палата уже не существует (на ее месте дворец Елисаветин)28; а на стенах Грановитой давно изглажены все картины, известные нам единственно по описанию очевидцев. Упомянем также об искусстве литейном: в Феодорово время имели мы славного мастера Андрея Чохова29, коего имя видим на древнейших пушках кремлевских: на Дробовике (весом в 2400 пуд)30, Троиле и Аспиде; первая вылита в 1586-м, а вторая и третья, называемые пищалями, – в 1590 году.
Успехи гражданского образования были заметны и в наружном виде столицы. Москва сделалась приятнее для глаз не только новыми каменными зданиями, но и расширением улиц, вымощенных деревом и менее прежнего грязных. Число красивых домов умножилось: их строили обыкновенно из соснового леса, в два или три жилья, с большими крыльцами, с дощатыми свислыми кровлями, а на дворах летние спальни и каменные кладовые. Высота дома и пространство двора означали знатность хозяина. Бедные мещане жили еще в черных избах; у людей избыточных в лучших комнатах были изразчатые печи. Для предупреждения гибельных пожаров чиновники воинские летом ежедневно объезжали город, чтобы везде, по изготовлении кушанья, гасить огонь. Москва – то есть кремль, Китай, Царев, или Белый, город, новый деревянный, Замоскворечье и дворцовые слободы за Яузою – имела тогда в окружности более двадцати верст. В кремле считалось 35 каменных церквей, а всех в столице более четырехсот, кроме приделов; колоколов же не менее пяти тысяч: «в часы праздничного звона, – пишут иноземцы, – люди не могли в разговоре слышать друг друга». Главный колокол, весом в 1000 пуд, висел на деревянной колокольне среди кремлевской площади: в него звонили, когда царь ехал в дальний путь, или возвращался в столицу, или принимал знаменитых иноземцев. Китай-город, обведенный кирпичною небеленою стеною и соединяемый с Замоскворечьем мостами, деревянным, или живым,
