Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович
— Не возьмете к себе на работу одного молодого парня?
— Патя! — с упреком прервала Галина Сергеевна.
— А что? — удивилась дочь. — Парень дельный. Мой однокурсник.
— Патя! — опять перебила Галина.
— И мой жених, — уточнила Патя.
— А что он умеет делать? — спросил Андрюхин.
— Он лингвист.
— Видите ли, — проговорил Андрюхин и овладел еще одним куском пирога, уж очень пирог пришелся ему по вкусу, — мы ведь строители. Лингвисты нам не нужны.
— Да разве это решает? — отрезала Патя. — Переквалифицируется в строителя. Сколько таких!
— Товарищ Андрюхин! — совершенно смешавшись, пробормотала Галина. — Не обращайте внимания. Девочка влюблена. Рвется замуж. Вы только подумайте — в девятнадцать лет!
— Что же мне, в семьдесят выходить? — законно оспорила Патя. — Молодость быстро проходит, — резонно добавила она.
Андрюхин развел руками.
— Вся беда в том, что она не проходит, — как-то странно проговорил он.
В прихожей, когда он надевал пальто, собираясь уйти, Галина Сергеевна подала ему его массивную трость. Он взял ее, поцеловал руку Галине.
— У вас так хорошо, — от всей души сказал он. — Замечательно посидели!
— Волшебно! — откликнулась Галя. — Спасибо, что забрели.
И с женской заботливой сноровкой она поправила завернувшийся воротник его пальто.
— Может, как-нибудь вместе двинем куда-нибудь? — несмело предложил он.
— Но куда?
— Ну, может, в театр… В кино.
— Да, да, — согласилась Галина, — только ведь я всегда занята. Дела!
— И у меня дела, — молвил, вздохнув, Андрюхин. — Простите, что навестил не спросясь. Привет вашей милой дочери.
Он ушел. Галина Сергеевна возвратилась в столовую. Там ее дочь Клеопатра собирала посуду.
— Кто этот фрукт? — спросила она.
— Ну почему ты так? — с укором откликнулась мать. — Я говорила тебе — сосед. Интеллигентный, начитанный человек. Он тебе не понравился? — спросила она и начала мыть посуду.
— Нет.
— Почему.
— Самонадеян и фанфарон.
— Он? — Мать в негодовании даже перестала мыть тарелку. — Самонадеян? Он?!
— А почему ты так его защищаешь? — спросила не без иронии Патя. — Уж не втюрилась ли?
— Не мели чепухи!
— Втрескалась! — злорадно и с торжеством определила дочь. — То-то я смотрю, что ты какая-то не своя.
— Как — не своя?
— Не своя! — решительно заключила Патя. — Это в твои-то годы!
— А в какие это — в мои? — вскинулась мать.
— Тебе не тридцать. На полголовы седая.
— Ну, вот что! — строго сказала мать. — Это верно, я на полголовы седая и поэтому буду решать свою жизнь без твоих указаний. Потрудись говорить со мной уважительно. И серьезно.
В Галине Сергеевне удивительно сочетались решительность и беззащитность. Этот сплав давал порой пленительный всплеск.
Ее тон несколько озадачил Патю, и она сказала:
— Хорошо, тогда давай по-серьезному. Уж не забыла ли ты, что я выхожу замуж?
— Это бесповоротно?
— Да. И повторяю, ты мне будешь нужна.
— Зачем?
— Как — зачем? — удивилась дочь. — Могут быть дети. Их надо растить.
— А ты? Ты и твой муж? Это был нелепый вопрос.
— Мы? — переспросила дочь Патя. — Но мы ведь студенты. Впереди еще столько учебы, потом диплом. Без тебя нам не выбраться.
— Позволь, — проговорила Галина Сергеевна и даже села на табуретку, обмахиваясь полотенцем. — Разве я тебе не помогаю? Четверть зарплаты отсылаю тебе.
— Теперь этого будет мало, — возразила, подумав, дочь. — Тут надо что-то решительно предпринять! — Она обняла мать. — Мамочка, дорогая моя, любимая, — горячо и нежно сказала она, тесно прижавшись к ней. — Я люблю его. Понимаешь, люблю! И не могу без него. Он — хороший. Ну что же, если он лингвист? Он будет доцентом, профессором. Ты знаешь, как его хвалят! — горячо проговорила она. — И выбрось это из головы!
— Что?
— Этого франта, который тут был, — с острой ненавистью пояснила Патя. — Зачем он тебе? Жила без него и живи. Он — мужик, а я — дочь. Кто дороже?
— Да вы все с ума посходили! — закричала Галина. — Какой франт? Что значит — жила и живи. Да нет у меня никого, кроме тебя, на свете, — в слезах сказала она.
— Я так скучал. Все время думал о вас, — тихо сказал Андрюхин Галине Сергеевне.
— И я, — сказала Галина Сергеевна.
Они сидели вдвоем за дальним столиком театрального буфета и пили антрактный чай с пирожными и лимоном. Стоял обычный в таких обстоятельствах шум: щебет людей, разминавшихся после долгого созерцания театральных бед и театрального счастья.
— Мне вас так не хватало, — добавил Андрюхин и придавил в своем стакане лимон.
— А почему не звонили? — спросила она.
— Да так, — сказал он. — А вы почему?
— Да так, — сказала она.
Вокруг колготня, антракт был в разгаре.
— Знаете, мне часто снятся разные сны, — сказал Андрюхин. — Вот и вы мне недавно приснились. Будто мы с вами идем…
— Куда? — спросила она.
— Не знаю. Идем. Я что-то говорю, говорю, а вы — нет. Ни слова.
Он снова примолк.
— И это весь сон? — спросила Галина Сергеевна.
— Весь.
— Ну, знаете, даже странно, — обиженно вымолвила она. — Почему я приснилась такой безмозглой?
— Безмозглой?! — запротестовал он. — Да что вы! Город, улица, люди, машины, мы идем, вы молчите… Поразительный сон!
Она недоверчиво покосилась на него — не шутит ли. Нет! Он с восторгом смотрел ей в глаза. И она, как это часто бывало с ней, вдруг сразу стала пунцовой.
— Вы позволите? — спросил солидный мужчина с бутылкой пива в руке. Он указал на свободный стул.
— Прошу, — приветливо отозвался Андрюхин.
Мужчина сел, налил с размаху стакан, залпом глотнул.
— Ну, как вам? — спросил он.
— Что?
— Эта пьеска, — сказал мужчина. — Вот уж точно галиматья. Такое время, весь мир вверх дном, столько кругом проблем, на карте судьба человечества, а придешь в театр — «люблю — не люблю», — передразнил он. — Тьфу! Скулеж. Вздохи.
— Ну, не совсем это так, — возразил Андрюхин.
— А что еще?
— Чувства.
— Да кому нужны ваши чувства?! — грянул мужчина. — Гибнет культура, империалисты готовы на все! Везде провокации, того гляди, — бомба! Стране нужны подвиги, а не слюни. Ну, ладно бы молодежь, понимаю, — с упреком выговорил он. — А вам-то стыдно!
Он яростно встал и ушел.
Помолчали.
— Пойдем, — сказала Галина Сергеевна. — Правда, как-то неловко, — с усмешкой сказала она. — Столько дел, а смоталась в театр, смотрю про любовь, пью чай, разморилась. Зачем пришла, чего мне тут нужно?
После театра в тот вечер Андрюхин проводил Галину Сергеевну на полустанок, потому что был поздний час, сыро и ветрено, зябко и скользковато. Электричка вскрикнула и ушла, осталась глухая платформа, и очень черная чернота, и дремучий ноябрь, особенно слякотный, когда ночь и ветер.
Они сбежали вниз по деревянным ступенькам в промозглость, в мокрядь, на дорожку, где было еще больше ветра, и пошли вдоль безжизненных дач, не огибая луж, так как не видно было во тьме, где эти лужи,
