Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович
Вот тут-то она и швырнула ему дряхлый конверт, извлеченный ею со дна чемодана на антресолях — с самого дна, куда могла добраться только очень дотошная и крайне опрятная хозяйка. В конверте среди других бумаг лежала страничка из глухого журнальчика. Это была статейка студента — та самая, о которой дымился слушок. Итак, кто, в конце концов, действительный автор этих несчастных уравнений, спросила она.
— Не валяй дурака! — спокойно ответил Некругов. — Это прислали мне, когда я уже закончил свою работу. Он шел своим путем, я — своим. И мы пришли к одному. Дело в науке обычное.
Но тут с Храповой сделалось нечто такое, чего он в ней и не подозревал. Побледнев, она швырнула об пол фарфоровую тарелку, которую недавно купила и к которой питала немалую слабость.
— Не ври! — закричала она. — Боже мой! — в отчаянии выкрикнула она. — У всех есть объяснение на все! Я устала от вранья, его слишком много. Я измучилась, измоталась!
— Ложь для одних — это истина для других, — сказал астрофизик в своей обычной тонкой, умной манере.
— Не шути со мной! — завопила она. — Я хочу знать, где добро, где зло. Где правда, а где брехня. Я изнемогаю от вывертов. Где порядочность и где пустые слова. Где?! Без этого я не могу жить. Не могу! Я хочу знать!
Она хочет знать! Ссора пришла к рубежу, подвластному уже не женскому крику, а разумному обсуждению. И тут Некругов возвратился к мысли о том, что категории правды и лжи суть величины не вечные, а переменные. Легко проследить, как они изменялись в исторической перспективе. Конечно, это печально, сказал он, но это так.
Он говорил, говорил, а она мотала головой, затыкала уши и только кричала отчаянно во весь голос:
— Надо жить честно! Надо жить честно!
Но, выждав, пока она прокричит свое, он продолжал говорить.
— Почему, — спрашивал он себя и ее, — почему, перешерстив все на свете, мы, диалектики, так преданно верим в незыблемость Синайских скрижалей? Отчего не решаемся прямо сказать, что люди давным-давно живут по совсем другим правилам и законам?
— Надо жить честно! — повторяла она.
Но он говорил — говорил умно, горячо, логично, — и в конце концов и она сама сбилась с толку, где честно, а где не совсем.
И все же кричала:
— Надо жить честно!
На сей раз все обошлось миром. Однако раздражение не утихло. И вскоре, когда за обедом Некругов стал по обычаю читать стихи Тютчева о смертной мысли, которую непостижимо влечет в небеса, Храпова, вместо того чтобы слушать (как это бывало всегда), стала небрежно и громко прибирать посуду.
— Что ты делаешь? — спросил он.
— Убираю.
— Но я же читаю стихи! — вспыхнул он.
И, поддавшись вполне объяснимому гневу, он добавил, что понемногу все более убеждается в том, о чем раньше только догадывался: ей чужда истинная духовность. Эта ее любовь к коврикам, выглаженности, уюту, эта фантастическая привязанность к тому, чтобы все было на своих местах, этот слезливый платок в виде птицы, который она повесила на стене! Мещанство, пошлятина!
— По-твоему, в доме не нужен порядок? — спросила она.
— Нужен! — возразил он. — Но нельзя отдавать этому жизнь! Невозможно все время чистить, подметать, убирать. Кража времени!
Это дельное замечание вызвало немедленный взрыв.
— Так я краду у себя, — сказала она, — а не у студентов из Новозеландии!
— Отвяжись! — в бешенстве выкрикнул он. — Я ни у кого ничего не брал… А если бы даже и взял? Что из этого? Взял затерянное, незамеченное, залежалое, как и тысячи таких публикаций. Очистил от дряни, привел в систему…
— Так взял или не взял?
— Не взял!! Но предположим, что взял. В науке все связано, сплетено. Кто докажет, что Ньютон ни у кого ничего не брал?!
— Ты взял или нет?
— Не брал, тебе говорят!.. Но заруби себе на носу: процесс познания есть цепь взаимозаимствований и прислушиваний. Без этого наука мертва. Если стать на точку зрения обывателя, в науке все воры. И что? Хотите брать у меня — берите.
— Но у тебя нечего взять, — сказала она.
— Почему?
— Потому что ты пуст!
— Ах так! — вне себя вскочил он. — Я пуст? Спасибо! Да как ты смеешь судить обо мне?! Дубина! Шушера! Червь! Актриска!
Она крикнула, чтобы он не трогал актеров.
Он рявкнул, чтобы она немедленно убиралась вон.
— Вот даже как? — спросила она.
— Вот даже так! — грянул он.
Она схватила пальто, сумочку, свой любимый платок в виде птицы и выскочила на улицу. Был вечер. Горела луна. Идти было некуда. Время шло, людей становилось меньше. Все реже светились окна. Тавочка уместилась возле каких-то знаменитых колонн и заплакала — говорят, что нет жалости жалобнее, чем жалость женщины к самой себе. Поплакала, вытерла слезы, пошла к таксофону. Опустила монету, набрала номер. Подошел Глеб.
— Алло! — сказала Храпова в трубку. — Это я, Алевтина.
Молчание. Потом Глеб спросил:
— И что?
— Можно к тебе?
— Сейчас?
— Да.
Молчание. Тавочка всхлипнула.
— Приходи, — сказал Глеб.
Комната Глеба была все такая же. Только вместо платка в виде птицы высились полки с ящичками бесчисленных фотоснимков. На прежних местах были стол, стулья, шкаф. Уборная по-старому была двумя этажами ниже.
Поужинали, поговорили. Тавочка легла на кровать, Глеб разобрал раскладушку. Он не сразу заснул, она не спала. Как хорошо здесь, как тихо, говорила она себе, и чего я мечусь по свету? Нет, надо угомониться, говорила она себе, уже не те годы… Пора на якорь! Пора!
Она осталась у Глеба. Тем временем ее снова позвали сниматься в кино, — правда, не в главной роли, однако никак не ниже второй. Все вошло в норму — она снималась, хлопотала по дому, стирала, стряпала, снова снималась. Тщательно вымыла комнату, начисто выдраила стены и окна. Стало уютно. К тому же уборную наконец проложили до их этажа. Они жили дружно, легко и весело. Глеб был добрый, надежный. Ко всему, он был ее первый. А первый не забывается — так утверждают старики.
Точнее, старухи.
Все складывалось на славу. Но Великий Век заготовил сюрприз, какого не ждал никто.
7
Этим сюрпризом была война. Глеба тут же мобилизовали, зачислив в штат Центральной военной газеты. Он получил обмундирование интенданта второго ранга, пистолет ТТ в кобуре
