Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович
— И ЦК не трожь!
— Сымай его, братцы!
Толпа, гудя, надвигалась на оратора, а он продолжал кричать, хотя его слова были едва слышны.
— Не запугаете! Мы стоим на единственно правильном, на партийном пути. Будь Ленин здоров, он был бы с нами!
— Нет, я не с вами! — раздался вдруг громкий, сердитый голос.
Многие услышали этот возглас и удивленно оглянулись. Было видно, как кто-то, в пальто, в низко надвинутой кепке, пробирается к возвышению для ораторов. Его сопровождали двое — женщина в длинном платье и коренастый мужчина.
Вот он показался на возвышении. Сдернул левой рукой кепку. И только сейчас, зато сразу, почти мгновенно, весь огромный цех стих, не веря своим глазам. Долго длилась эта странная тишина. И в тишине раздался чей-то наивный, радостный голос:
— Братцы! Это же Ленин!
И вновь тишина. Толпа чего-то ждала, затаив дыхание, не веря своим глазам.
— Он!.. Ленин! — крикнул кто-то. Это был Коля. — Товарищи, Ленин! — удивленно и радостно повторил он.
И, словно это было сигналом, буря, шквал криков и аплодисментов разорвали воздух. Люди кричали, махали фуражками, смеялись и плакали, глядя на лысого человека, который стоял на возвышении и вытирал лоб кепкой, смятой в левой руке.
Крохотная комната в Горках. Здесь Мария Ильинична и Саша. Мария Ильинична говорит по телефону с Кремлем.
— Был в Кремле?! — встревоженно повторяет она слова, которые слышит. — А затем куда-то уехал?.. И Надежда Константиновна с ним?.. Как?! Уже часа три назад?.. — все более и более тревожась, говорит она. — Нет, его тут нет. Я говорю, не приезжал сюда… Странно, очень странно!.. Прошу немедленно сообщить, как только вы что-нибудь узнаете… — Она положила трубку на рычаг и взволнованно зашагала по комнате… Ничего не могу понять!.. Это внезапное решение ехать в Москву… — Она остановилась, озаренная внезапной догадкой. — Уж не сболтнули ли ему что-нибудь?..
— Да кто ж это мог сболтнуть? — с чистосердечным недоумением откликнулась Саша.
Мария Ильинична растерянно пожала плечами, подошла к окну и остановилась, глядя в парк.
Близилась ночь. Было уже совсем темно, светились только далекие огоньки. С силой и свистом ветер гнул верхушки деревьев да гнал по траве мокрые листья, завивая их в круг и унося в осень и тьму.
Вдруг резко зазвонил телефон.
Мария Ильинична схватила трубку.
— Да-да… Я!.. Да, Мария Ильинична!.. — крикнула она в нетерпении… — Как?.. Что?.. На заводе?! — Она в недоумении взглянула на Сашу, продолжая жадно слушать. — Значит, он был на заводе?
— На заводе? — ошеломленно переспросила Саша и вдруг застыла.
Смутная догадка мелькнула у нее в голове, и эта догадка с каждым мгновением росла, становилась страшной правдой.
— На заводе? — еще раз переспросила Саша побелевшими губами.
А Мария Ильинична продолжала говорить в телефон, слушая чье-то сообщение.
— Узнал о собрании!.. Не может этого быть!.. Значит, ему кто-то сказал? — в гневе сказала она и тут же в ужасе проговорила: — В очень плохом состоянии?.. Едет в Горки?.. — Положила трубку, едва держась на ногах.
— Я так и думала! Кто-то сболтнул… Безжалостные люди! — жестоко и яростно проговорила она и вышла.
Саша шагнула за ней. Ни жива ни мертва поднялась по лестнице — ноги были как ватные. Раздался знакомый автомобильный гудок. Саша рванулась к окну. Так же как в первой сцене, с высоты окна было видно, как Надежда Константиновна, Мария Ильинична и Белов выводят из автомобиля обессиленного Ильича и медленно вводят его в дом — шаг за шагом, шаг за шагом…
Ночь. Мягко, почти неслышно постукивают большие старинные часы с циферблатом, украшенным знаками зодиака. Два часа ночи.
Это уже не просторный кабинет Ильича, а небольшая комната неподалеку от кабинета. Белые занавески. На столике пузырьки с этикетками.
На кровати — неподвижный Ленин. Глаза его закрыты.
Рядом на стуле — Надежда Константиновна. Поодаль, возле столика с лекарствами, безгласная, словно окаменевшая Саша.
Вот Ленин зашевелился, открыл глаза.
— Надя, ты?
Лампа, затененная абажуром, бросает неясные блики на Надежду Константиновну, склонившуюся над изголовьем.
— Я, Володя.
— Ну, вот видишь, как все получилось… — немного смущенно проговорил Ильич.
Он помолчал, в то время как Надежда Константиновна поправляла подушки.
— Ничего, — сказал он, — все будет хорошо. Все будет хорошо…
И вдруг Надежда Константиновна заплакала. Она плакала, эта сильная, мужественная женщина, плакала горько, отчаянно, припав лицом к одеялу, и рыдания сотрясали все ее тело. Он медленно вынул из-под подушки платок, нежно приподнял ее голову и стал медленно вытирать ее слезы.
— Ну что ты плачешь, дорогая моя! — тихо сказал он. — Пойми: моя болезнь — это та же тюрьма. Четыре стены. Скованы руки, — он с трудом, медленно поднял правую руку, как бы иллюстрируя эти слова. — И трудно выкарабкаться… Но помнишь, что было самое страшное в тюрьме? Смириться! Вот так и сейчас. Станешь смирным — тогда конец, я знаю себя! А вот поехал в Москву, побыл у рабочих, и мне уже лучше. Гораздо лучше, чем все эти месяцы. Сашенция, нуте-ка, чаю!
Он приподнялся и сел на постели. Саша выбежала за чаем.
— Теперь поправлюсь, — сказал Ильич. — Только не скрывайте от меня ничего! Ведь глупо же! Чушь, ребячество! Негодяи хотят расколоть партию, а вы скрываете это от меня.
Быстро вошла Саша со стаканом чая в подстаканнике. Ильич принял из ее рук стакан, отхлебнул.
— Отличный чаек! — сказал он с наслаждением. — А каковы рабочие! Как они этого крикуна разделали. А! Вот это схватка! — продолжал он в восторге. — Кстати, — вдруг обратился он к Саше. — Привет вам от Коли. Мы с ним там виделись.
— С кем, с кем? — спросила повеселевшая Надежда Константиновна.
— Видишь ли, есть на земле некий Коля… — сказал Ильич, не сводя с Саши лукавых глаз.
Он не договорил. Стакан вдруг упал на пол и вдребезги разлетелся.
Лицо Ильича побелело от приступа сильной боли. Надежда Константиновна и Саша бросились к нему. Он лежал, откинувшись на подушки.
— Ну что, ну что? — проговорил он досадливо, едва слышно. — Что вы так испугались? Ну, стало чуть хуже, а сейчас опять ничего… — говорил он побелевшими губами. Он затих.
Они бесшумно сели на свои обычные места ночного дежурства.
Тишина. Чуть слышно постукивали часы.
— Тюрьма! — проговорил вдруг Ильич.
— Володя, ты спишь? — забеспокоилась Надежда Константиновна.
Он не ответил. Опять пришла тишина.
— Тюрьма! — снова негромко сказал Ильич. — И невозможно выкарабкаться… Проклятая!..
Он замолк. Тихо стучали часы. Ильич задремал. Перед ним была пустая ночная стена — в неясных и слабых бликах. Вдруг она озарилась неверным и странным светом. Что это? Тюрьма?
…Да, тюрьма — петербургская «предварилка» на Шпалерной улице. Комната для
