Собрание сочинений. Т. 4. Проверка реальности - Генрих Вениаминович Сапгир
Осторожно поправил на спящей одеяло, посмотрел на холсты – лицом к стене и сразу вспомнил: он находится в мастерской Олега Елкова близ Монпарнаса.
Укрыл одеялом ее ногу, как отдельное смуглое существо, мысленно-мгновенный набросок и вспомнил: конечно, он ночевал здесь на Сретенке на чердаке дома РОССИЯ, в мастерской у графика Виктора Водопьянова.
Надо было собираться на работу.
Надо было собираться на работу.
Он прошлепал к столу, помещение было обширное, на столе стояла бутылка «Смирновской», у араба купил – освещенный навес, поздно торгует. Налил первый стаканчик, опрокинул – «как в топку кинул». Поискал взглядом сигареты на столе, похлопал по карманам пиджака, нашел, с удовольствием закурил первую. Таблетки были в грудном карманчике.
Завернувшись в плед и сунув босые ступни в хозяйские туфли, свои были где-то там, он прошлепал к столу, знал – там стояла бутылка «Московской», плеснул и выпил – даже не почувствовал. Закусил двумя розовыми пилюлями.
Под столом потертый мамлеевский портфель – сначала не узнал. Паническая мысль! Футляр на месте – ощупью понятно.
Под столом валялся новенький дипломат – чей? мой? Паническая мысль! Торопливо раскрыл – футляр на месте.
Рыжеватый с бородкой неряшливо-щеголеватый мусье прощелкал бойкими туфлями сверху до низу по деревянной, витой, натертой мастикой до блеска парижской лестнице – и не подумаешь, что гулял и охальничал накануне, как Тургенев, Куприн, Есенин, Сапгир и Хвостенко вместе взятые.
Благообразный господин с чемоданчиком спускался по черной с кошками и помойными ведрами лестнице дома РОССИЯ, и не подумаешь, что еще накануне он гулял и охальничал, как все вышеупомянутые господа. Наподдал ведро – загремело, и торопливо оглянулся: никого.
В метро было пустовато, час пик уже прошел. Мелькали переплеты стальных ферм. Поворачивались узкие старинные здания с множеством горшков на крышах. Иные дома сходили на нет, как высокие корабли, внизу разбегались стильно пестрые, оживленные улицы. Неожиданно выросла Эйфелева башня. Поезд громыхал по эстакаде, следующая «Дом Радио», ему выходить.
В метро было тесно, хотя час пик уже прошел. С воем и свистом состав буравил темный тоннель. Возникали светлые помпезные мраморные станции, миновал очередной «памятник империи» – и снова в темноту, народ выходил, входил – и не убавлялся. Следующая «Новокузнецкая», ему выходить.
Хотя французский Дом Радио на набережной Сены имел обширный вестибюль с множеством входов, на шестой этаж обычно сотрудники русского радио поднимались с бокового служебного входа на грузовом лифте, так быстрее. Сердце испуганно сжалось, когда проходил между двумя никелированными трубками, но металлоконтроль на золото и камни не среагировал. На этаже, проходя, бегло здоровался с сотрудниками, бородатыми и бровастыми, русско-еврейскими интеллигентами, которые попали сюда во время противостояния и были очень нужны, а теперь не очень, но крепко держались за свое место и пенсию, хотя уже давно все ездили в Питер и Москву. Дядя Володя вошел в аппаратную и махнул рукой сквозь стекло технарю-мальчишке. «А этот зачем приехал в Париж? От кого бежал?» Тот кивнул дяде Володе, и вещание на Россию началось. Его время в живом эфире.
В Дом Радио все входили как бы с угла – с парадного входа, обращенного к метро. На площадке толпились блестящие иномарки и серые рафики. Бегло махнул пропуском перед носом милиционера и прошагал прямо к лифтам. Крест оттягивал дипломат, даже выпирал углом. Редакция находилась на седьмом, этажом ниже – аппаратные. Мимо негров, арабов, миловидных девушек, попадающихся всюду, как грибы где-нибудь в березовой роще – «грибном месте». Снизу и сбоку несло вареной капустой – столовая. На седьмом пахло кофе и пирожками – буфет. Этот запах прилип изнутри к зданию издавна, как будто здесь находилась фабрика-кухня тридцатых годов, а не фабрика информации. Просмотрел материал, стоя за столом, поговорил с режиссером. Все привычно и обычно. Спустился на этаж ниже. Вошел в аппаратную. Вещание на Францию. Его время в живом эфире.
Поскольку дядя Володя в обеих случаях говорил примерно одно и то же – и по-русски, и по-французски, я приведу здесь русскую версию.
Передаем новости науки. За последние годы ученые нескольких стран одновременно выдвинули версию о неоднородности времени и параллельности пространства. При каких-то непонятных условиях материальные объекты могут попадать в параллельные миры и продолжать существование. В силу опять же непонятных причин предметы и живые существа могут и возвращаться. Такое мы наблюдаем, в частности, в Бермудском треугольнике.
Дорогие радиослушатели! Вы, вероятно, не знаете, что в Кельне целый институт работает над проблемами реальности вообще и реальности в частности. За два десятка лет были достигнуты некоторые любопытные, но спорные результаты, о которых хотелось бы вам рассказать. Мы связались по телефону с директором института доктором Славой Клаузевицем (русским с материнской стороны) и он любезно пригласил нашу корреспондентку в свой загородный филиал. Пересыпая по обыкновению разговор шутками, доктор Слава Клаузевиц сказал: «Есть наука – славистика и есть наука – слоистика. Это совсем разные дисциплины, как вы понимаете. Славистика занимается русским языком и языками других славянских народов. Слоистика исследует совсем иные структуры, всегда – неоднородные, и определяет их состав и расположение частей».
В последнее время пропуская слабые токи высокой частоты сквозь материальные предметы и предметы воображения, то есть образы, мы выяснили следующее: оба ряда предметов являются единой реальностью. К тому же имеют сходное слоистое строение. Иначе говоря, материальное переслоено воображаемым и – наоборот. Можно сказать, это есть, потому что это можно пощупать. Но нельзя сказать, этого нет, потому что этого нельзя пощупать. Спектральный анализ показывает, что есть оба предмета и строение их одинаково. Просто в одном случае колбаса положена на хлеб, а в другом хлеб положен на колбасу. Но есть и третий случай, вы все любите хот-доги, где горячая сосиска внутри булки. Теперь представим, что булка – это воображение, а сосиска – реальность. Значит в нашем случае получается, что в тесте воображения прячется то, что можно с удовольствием укусить – реальность.
Отсюда следует с непреложностью скорого поезда Париж – Канны, следующего по расписанию: совершенно должно измениться отношение к нашим снам и произведениям искусства. Я думаю, недалеко то время, когда туристические агентства будут рекламировать туры в сны какой-нибудь знаменитости, возможно – ребенка. Или путешествие в страну Джонатана Свифта. Да просто в «Войну и мир». Приобретайте путевки и поезжайте в отпуск, дорогие радиослушатели.
Доктор Клаузевиц утверждает, что гипотетически реальность ему представляется толстым слоеным пирогом, который можно получить в любое время
