Рубаха кентавра. Древняя Греция в поэзии Новой Греции: К. Кавафис, Й. Сеферис, К. Димула - Кики Димула

сплетающихся над родом злым, —

судьбу нашу.

Голоса от камня, от сновидения

более глубоки здесь, где мир темнеет,

35.      память изнурения, коренящаяся в ритме,

бившем землю ногами

забывшимися.

Тела, погрузившиеся в основы

иных времен, обнаженные. Глаза

40.      устремленные, устремленные к знаку,

которого не разглядеть, как ни старайся.

Душа,

пытающаяся стать твоей душою.

Даже тишины нет у меня более

45.      здесь, где жернова остановились.

Октябрь 1935

Из цикла «Тетрадь упражнений». 1928–1937

По поводу одного чужого стиха

Элли, Рождество 1931 года.

Счастлив проделавший странствие Одиссея.

Счастлив, если в начале пути он чувствовал, что в теле его простерты снасти крепкие любви, словно жилы, гудящие кровью.

Любви в неисчерпаемом ритме, неодолимой, как музыка, и непрестанной,

потому как родилась она с нашим рождением, но когда мы умрем, умрет ли она – про то ни мы, ни кто другой не знает.

5. Молю бога помочь мне высказать в минуту великого блаженства, какова она – эта любовь.

Иногда, возвратившись с чужбины, я слушаю ее далекий гул, словно шум моря, сочетавшегося с неизъяснимой бурей.

И тогда вновь и вновь является мне призрак Одиссея с глазами красными от соли морской

И от страсти созревшей сполна видеть снова дым, идущий от тепла его дома, и пса, одряхлевшего у ворот в ожидании.

Он стоит, огромный, шепча из поседевшей бороды слова нашего языка так, как говорили на нем три тысячи лет назад,

10.      Протягивает ладонь с мозолями от канатов и руля, с кожей, выделанной сухим северным ветром, зноем и снегом.

Он словно хочет изгнать из нас сверхчеловека – Киклопа, видящего одним глазом, Сирен, слушая которых забываешься, Скиллу и Харибду —

Чудовищ столь сложных, что мы даже не можем подумать, что он был человеком, боровшимся в мире, обладавшем

душою и телом.

Одиссей огромен: он тот, кто сказал, что нужен деревянный конь, и ахейцы овладели Троей.

Мне кажется, что он приходит советовать, как мне тоже смастерить деревянного коня и овладеть моей Троей.

15. Потому что говорит он спокойно и просто, без напряжения, словно знает меня, как отец

или как старые моряки, которые, прислонившись к своим сетям, в час, когда наступала зима и свирепел ветер,

Пели мне в годы моего детства песню Эротокрита со слезами на глазах:

тогда я вздрагивал во сне, слушая о супротивной судьбе Аретузы, спускавшейся вниз по ступеням мраморным.

Он рассказывает мне о тяжкой боли чувствовать, как паруса твоего корабля наполнились

воспоминаньями, душа твоя стала рулевым веслом,

20.      А сам ты – одинок, покрыт мраком ночи и не можешь управлять собой – как на току солома;

Рассказывает о горечи видеть, как товарищи тонут в бурном море, разбросанные порознь, один за другим.

И как странно исполняешься ты отваги, разговаривая с мертвыми, когда живых, оставшихся с тобой, уже не достаточно.

Он говорит… И еще я вижу, как его руки, умевшие проверить, хорошо ли изваяна на носу корабля сирена,

дарят мне лазурное море без волнения в самый разгар зимы.

В манере Й.С.

Всюду, где я бываю, Греция меня ранит.

На Пелионе, среди каштанов рубаха Кентавра

скользила меж листьев, пытаясь обвить мое тело,

когда поднимался я вверх по дороге,

а море следовало за мною,

5.      тоже поднимаясь, словно ртуть термометра,

пока мы не пришли мы к горным водам.

На Санторине, когда прикасался я к островам утопающим,

слушая игру свирели где-то средь скал из пемзы,

руку мою пригвоздила к борту

10.      стрела, вырвавшаяся вдруг

из дальних пределов угасшей закатом юности.

В Микенах я поднял огромные камни и сокровища Атридов

и спал с ними в гостинице “Елены Прекрасной,

жены Менелая”,

и лишь на рассвете исчезли они,

когда прокричала Кассандра,

15.      повесив петуха себе на черную шею.

На Спецции, Поросе, Миконосе

изводили меня баркаролы.

Что нужно всем тем, кто говорит,

что они в Афинах или в Пирее?

20.      Вот приехавший саламинский приезжий спрашивает

другого – может быть, он “из Омонии шествует”,

“Нет, я из Синтагмы шествую,

– отвечает другой довольно. —

Встретил Янниса, и он угостил меня мороженым”.

Греция между тем в пути:

Мы ничего ведь не знаем:

не знаем, что все мы сошли с корабля,

25.      Не ведаем горечи порта, когда все корабли в пути,

и высмеиваем тех, кто ее изведал.

Странные люди, говорящие, что они в Аттике,

но нет их нигде.

Они покупают “куфеты” себе на свадьбу,

Имеют “власоспас”, фотографируются:

30.      сегодня я видел, как человек, сидя на фоне

с птичками и цветами,

позволил руке старика-фотографа распрямлять морщины,

оставленные на его лице

всеми небесными птицами.

Греция между тем в пути, в пути непрестанно.

35.      И, если “мы зрим Эгейское море мертвецами зацветшее”,

то это – пожелавшие попасть на огромный корабль вплавь,

уставшие ждать кораблей, которые не могут двигаться, —

“ЭЛСИ”, “САМОФРАКИЮ”, “АМВРАКИЙСКОГО”.

Корабли дают гудки теперь, с наступлением вечера в Пирее,

40.      Дают гудки, то и дело дают гудки,

но не заработал ни один брашпиль,

ни одна мокрая цепь не блеснула в последних

лучах заходящего солнца.

Капитан стоит, окаменев, между белым и золотом.

Всюду, где я бываю, Греция меня ранит.

Занавесы гор, архипелаги, нагие граниты…

45.      Плывущий корабль называется “АГОНИЯ 937”.

Пароход “Авлида”, в ожидании отплытия. Лето 1936 года.

Из цикла «Бортовой журнал, Ι»

Царь Асины

… Ἀσίνην τε…

…и Асину…