В остальное время - Сергей Викторович Штерн

плакать часто

лучше, чем

не плакать

никогда. Утешение

так себе,

любой бармен

справится лучше, но

лучше, если

есть кому утешить,

чем когда

вообще нет

никого,

кого можно было бы

утешать.

Кратко

Сближайся резко,

бей не замахиваясь, глаза не

опускай и главное –

следи за

ногами, иначе дистанцию не

удержать. Опыт и

еще раз опыт.

В этой жизни работает лишь то,

над чем думать

не приходится.

Да, уважай соперника, всегда

соперника уважай,

даже если

не за что его уважать. Упав,

поднимайся, сразу

подняться

пытайся, по крайней мере делай

вид, что подняться

пробуешь.

Побеждая, доводи дело до конца,

избегай остановок,

сомнений,

рисовки, пока окончательную не

не одержишь победу. Дерись

всегда, когда

с тобой дерутся, в остальных случаях

любым способом уходи от драки.

«Все собирался…»

Все собирался

сам себе позвонить, но

то одно, то

другое,

замотаюсь и забуду.

Даже набирал

пару раз,

но я не снимал трубку,

а дозваниваться

не стал. Зря,

конечно. Такая малость –

просто узнать,

как дела,

поболтать о пустяках,

дать понять,

что на связи.

И не сказать, чтоб так уж

я ждал

моего звонка –

просто временами себя

хотелось услышать.

Обычная история –

отношения тлеют, тлеют

и гаснут. Все как у всех.

«Сказали…»

Сказали

считать до десяти. Он

начал считать и,

погрузившись

в наркоз, оказался в

самом

правильном сне

за всю свою жизнь – без

кошмаров,

трясучки, без

шарящих под веками глаз.

Вот оно, счастье,

свалившееся

на голову, откинутую на

операционном столе.

«Не с того…»

Не с того

начал и не тем кончил, а звезды

так рассчитывали

на него,

и волны так на него привыкли

полагаться, но

любил не

так и совсем не так разлюбил, а

жасмин у крыльца

верил ему

безоговорочно, и стол на кухне

привык во всем

следовать его

примеру, но не так рос и состарился

не так, а дверь

дожидалась его

даже тогда, когда дом опустел,

но по прежнему подстраивался под него.

«Дневная подруга…»

Дневная подруга

дарит мне свои картины, она

пытается

проникнуть

в меня, и стоит

повесить одну из

этих картин

на стену, ее план

осуществится.

Ночная подруга

приходит с пакетом, в котором

красные туфли и

красное белье,

она пытается в меня

проникнуть, рассказывая

о дочке

в далеком городе, стоит

мне замолчать,

и ее план

осуществится. Вокруг моего дома

огромная

хмарь ноября.

Мокрая сонная бездна, в которой

исчезают подруги.

Она пытается

в меня проникнуть, стоит

уснуть, и ее план осуществится.

«Порой проснешься…»

Порой проснешься,

и думаешь –

пошел бы дождь,

с ветром и шумом,

толкаясь в окна,

оторвав

прилипшие мысли

от головы,

подпевая

утреннему кашлю.

Палевый, торопливый,

пушистый

дождь. А у тебя

событий мало, и дно

обросло

ничтожными

огорчениями. Звонят.

Ты хватаешь

трубку и жалуешься –

дожди, сплошные

дожди, –

а губы

сами собой

растягиваются в улыбке.

«В семь лет…»

В семь лет

у него был кот Айвенго,

в двадцать лет

у него был кот Казанова,

потом были

жены, дети, дома, грусть.

Сейчас у него

снова кот, норвежец

по кличке Пруст.

Кусается, и гости его боятся.

«Завести на…»

Завести на

стороне роман ему бы и в голову

не пришло, двойная

жизнь – для

шпионов и ловеласов, и даже

если бы он

решил ей

изменить, ничего бы не вышло –

слишком сложно,

а изменив –

только мучился бы, а она ничего бы

про это не узнала,

и, главное,

удовольствия – ноль, одно сплошное

сожаление, которым,

вдобавок,

с ней никак не поделиться, а хватило

бы глупости завести

любовницу

постоянную – испортил бы в первую

очередь жизнь любовницы,

а во вторую –

свою собственную, и в итоге вернулся бы

к тому, с чего

начал. Он

радовался своим мысленным экспериментам

и вовсе не считал себя трусливым.