Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

Твой тебя обожающий муж

Ф. Достоевский

Петербург.

Воскресенье 6 Июля/75.

Бесценный друг Аня, сегодня, в Воскресенье приехал я в Петербург в 7 часов по полудни, на скором поезде. Значит тащился из Эмса с 6-ти часов утра Четверга. Правда ночь Четверга и всю Пятницу промучился от скуки в Берлине, а выехал из Берлина в Пятницу в 11 часов вечера. В самую ночь отъезда из Эмса, с Середы на Четверг, произошел у меня припадок падучей, так что я спал всего в ту ночь не более 4-х с ½часов. В Берлине же опять не выспался. Можешь себе представить как в таком состоянии и духа и тела могла подействовать на меня дорога, особенно с Берлина до Петербурга. Я был очень расстроен нервами и думаю что не совсем в здравом рассудке; да и теперь тоже, особенно когда еще не выспался. Завтра прийдется итти нанимать квартиру, а мне так хотелось-бы к Вам и у вас отдохнуть. Ты Анечка вероятно поймешь как я устал, а потому мне не до описаний дороги; пишу же теперь потому что предчувствую сколько завтра будет хлопот, так чтоб отправить письмо пораньше. Первым делом поеду в почтамт узнать нет-ли и от тебя писем? Денег у меня меньше чем я ожидал. Надо будет занять у Тришиных: это меня несколько беспокоит. Если не займу у Тришиных, то постараюсь как нибудь найти на квартирный задаток. Потому расскажу каким образом у меня так много вышло денег. В дороге я встретил Писемского и Павла Аненкова, ехали в Петербург из Баден-Бадена (где теперь Тургенев и Салтыков). Я не вытерпел и заплатил Аненкову (т.е. для передачи Тургеневу) 50 талеров211. Вот что и подкузмило меня. Но никак не мог сделать иначе: тут честь. И Писемский и Аненков превосходно обошлись со мной, но мне и голове и телу, было очень тяжело. Здесь в гостиннице (в Знаменской) встретили меня восклицаниями: «А мы читали в газетах что вы опасно так больны!».

Обнимаю тебя дорогая моя, может скоро увидимся. Но на это письмо все таки ответь мне на Редакцию Гражданина. Только на это, а там не пиши. В случае же какой надобности телеграфируй в Знаменскую гостинницу мне.

Детей обнимаю крепко цалую. Скажи им что я приехал. Ах проклятая квартира, еще не видя ее проклинаю. Досвидания ангел мой.

Твой весь

Достоевский.

Берлин.

Среда 7/19 Июля [1876].

Милый друг мой Анечка, сегодня, в половину седьмого утра я приехал в Берлин и остановился в Britisch Hotel Unter den Linden. Ho где то ты теперь, вероятно еще в Новгороде. Я ужасно беспокоился о тебе Аня всю дорогу. Главное что ты все последние дни ничего не спала, а работала и металась за четверых, а теперь опять этот переезд. Пока не получу от тебя письма (а когда еще это будет) беспокоиться не перестану и все время для меня будет отравлено, я теперь это узнал по опыту, не смотря на развлечения дороги и хлопоты. Что до меня, то я доехал порядочно, без больших оказий, и в вагоне за эти двое суток, успел таки поспать. Впрочем и в русском и в немецком вагонах было непросторно, а напротив набито, но люди были сносные. Подъезжая только к Эйдкунену ко мне привязался один жид, севший в Вильно, так сказать из высших жидов, богатый, имеющий двух сыновей в Петербурге — одного доктора а другого адвоката. Он ужасно и беспрерывно плевал в вагоне и наплевал целые озера. [Он] С этими качествами он уселся напротив меня и начал излагать мне длиннейшую историю о том как он едет в Карлсбад лечиться от гемороя, и какой у него геморой, и когда закрылся, и какие шишки и проч. и проч. и я все это должен был выслушать из деликатности, но никакой возможности не было убежать, так что он промучил меня часа четыре. В Эйдкунене разменял 100 руб. и дали с первого слова 265 марок с дробью, а в Петербурге едва-едва дали 262 марки. Пожалел что остальные деньги были запрятаны и нельзя было разменять тут же. Затем вагон полетел. Товарищи — все немцы, народ превежливый и преласковый, все купцы, все об деньгах и о процентах, и не понимаю только, чем я им показался, но все просто ухаживали за мной и относились ко мне почти с почтением. Они-то и дали мне поспать выдвинув для меня подушки вагона и проч. Один был молодой немец из Петербурга и все рассказывал [те] остальным, что у него в Петербурге торгует папаша, что он бывает в Петербурге в высшем обществе, ездил в одном самом высшем обществе на охоту за медведями, представлял как медведь встает на дыбы и ревет, как он выстрелил и ранил медведя и как тот, раненый, пустился бежать, выбежал на железную дорогу и бежал рядом с поездом, летевшим по дороге в Москву, и только на 8-й версте помер. Этот немецкий Хлестаков имел чрезвычайно солидный вид и повидимому дельно толковал об гешефтах и процентах потому что остальные немцы, (и особенно один) были кажется знатоки дела и люди весьма солидные. Но и в русских и в немецких вагонах — все только об гешефтах и процентах, да об цене на предметы, на товары, об веселой матерьальной жизни с камелиями и с офицерами и только. Ни образования, ни высших каких ни будь интересов — ничего. Я решительно не понимаю кто теперь может что ни будь читать и почему Дневник писателя еще имеет несколько тысяч покупщиков? Но все-таки эти немцы народ деликатный и ласковый, если не выведут из терпения, конечно, когда нельзя не обругать их. В Бромберге в час ночи объявил кондуктор что стоим 8 минут. Этот Шнель-цуг коли 8 минут, то значит три. Я побежал поспеть в известное место на