Хейтер из рода Стужевых, том 4 - Зигмунд Крафт
Регистратор, не глядя на нас, что-то записал в книгу, потом взял со стола другой документ — красивый лист с гербовыми печатями.
— На основании принесённой присяги и удовлетворения ходатайства, вносится изменение в реестр. Отныне и впредь, — он кашлянул, — Василий… э-э… принимает родовую фамилию Льдистов. Утверждается. Прошу расписаться участников и свидетелей.
В напряжённом молчании каждый подошёл к трибуне и выполнил требуемое, на двух экземплярах. Наконец, регистратор протянул документ сначала мне, потом Васе. Тот взял его дрожащими пальцами, смотря на красиво выведенную новую фамилию, будто не веря глазам. Льдистов. Дворянин. Официальный титул. Первый в своём роду.
— Поздравляю, — тихо сказал Макс, и в его голосе прозвучало неподдельное удовлетворение от хорошо выполненной работы.
— Молодец, пацан, — хрипло выдохнул Аркадий Петрович, и его ладонь, тяжелая, как плита, легла на другое плечо Василия, едва не пригнув его к полу.
Ксения подошла и вручила Васе коробку. Внутри, на чёрном бархате, лежала стальная заколка для галстука в виде скрещённых мечей — простой, но изящный знак его нового статуса.
— Чтобы не терял форму, теперь ты — дворянин, — улыбнулась она. — Самый что ни на есть настоящий. У того сюзерена, которого уважаешь. Это великая честь и ответственность.
Регистратор громко захлопнул книгу, давая понять, что время церемонии истекло.
— Всё. Все данные будут внесены сегодня до шести. Следующий, — он бросил взгляд на часы, явно торопясь на обед.
Контраст был разительным. Для него это был конец рабочего эпизода. Для нас — начало новой главы.
Мы вышли из душного полумрака коллегии на залитые солнцем ступени, на приятный летний ветерок.
Вася — теперь уже Льдистов — остановился, зажмурился и подставил лицо солнцу, всё ещё сжимая в руках тот самый документ.
— Всё, — выдохнул он. — Всё, Алексей. Теперь официально. Я твой слуга.
— Не мой, и не слуга, — поправил я, глядя, как Холодов и Макс о чём-то говорят в стороне, а Ксения спускается по ступеням. — Ты — свой. С фамилией, честью и будущим. А я… Я просто твой сюзерен и друг. Первый, кому ты должен доказать, что фамилия эта будет звучать громко. По сути, это как клятва вечной дружбы. Надеюсь, так оно и будет.
Он обернулся ко мне, и в его глазах, помимо безграничной преданности, которую я видел и раньше, теперь горел новый огонь — ответственности и достоинства. Формальная, конвейерная церемония сделала своё дело. Она превратила чувство в факт. Дружбу — в союз. А простого Васю — в Василия Льдистова. И это, несмотря на пыль архивов и скучающего регистратора, было по-настоящему важно.
* * *
Утро в козловском поместье было суматошным. Воздух вибрировал от кутерьмы, которую создали слуги, собравшиеся в этот день всем составом.
Мы ждали, когда к воротам подъедет Плетнёв, чтобы отвезти нас на железнодорожный вокзал. Я смотрел на подъезд, стоя на крыльце и скрестив руки на груди. Чувствуя, как в груди что-то тяжело и неохотно переворачивается. Я не хотел уезжать, хоть последние два месяца и выдались совсем непростыми из-за зверских тренировок моих наставников.
Мы с Димой Фроловым сдружились, если это можно так назвать. В гости друг к другу не ходили, о личном не общались, но на полигоне смогли найти общий язык и стать командой. К нам присоединялись другие парни, но их редко хватало больше, чем на пять занятий, обычно после первого же сливались.
Это был необычный и важный опыт. Не только командная работа, пришлось научиться доверять кому-то, подставлять спину. И при этом работать эффективно. Так же сами тренировки дали мне понимание тактики и стратегии, которые нельзя просто выучить из учебника.
Я уезжал в Тамбов, а Дима через месяц подпишет контракт с военным министерством по делам Разломов. Хотелось бы верить, что с ним всё будет хорошо. Связи с той стороной нет, он сможет появляться в сети только во время отпусков и отгулов. И, возможно, по внутрислужебным поручениям, но это вряд ли. В любом случае, я не имел понятия, о чём с ним тогда говорить. Какая-то стена между нами оставалась, непреодоленный барьер. Как ни крути, он простолюдин, а я аристократ.
На крыльцо высыпали все слуги. Не по приказу — они вышли сами.
Первой подошла Марфа. Её пальцы белели на крахмальном фартуке, а глаза искали мои с той самой, глупой и опасной надеждой. Она говорила тихо, пользуясь шумом разговоров остальных.
— Алексей Платонович, — голос её дрогнул. — Возьмите меня с собой. В Тулу. Я буду служить вам, как никто другой. Вы же знаете…
Я знал. И в этом знании была вся проблема. Влюблённая служанка — это как заточенный нож. Можешь положить его в ножны и носить с собой, зная, что он всегда под рукой и предан только тебе. Но одно неловкое движение, капля ревности или обиды — и этот же нож легко войдёт тебе в спину. Преданность, замешанная на чувствах, — слишком ненадёжный фундамент.
— Нет, Марфа, — сказал я, и мои слова прозвучали мягче, чем я чувствовал. — Твоё место здесь. Поместье нужно оберегать. Я рассчитываю на твой разум и твои руки здесь.
Надежда в её глазах погасла, словно я задул свечу. Осталась лишь сжатая обида и боль. Она кивнула, не в силах говорить, и отвернулась.
Следующей была Фёкла. Доброе, вечно раскрасневшееся от плиты лицо, глаза на мокром месте.
— Господин наш, кормилец… Как же мы-то без вас? — она протянула свёрток, туго стянутый чистым полотенцем и перевязанный бечёвкой. От него шёл дивный, согревающий душу запах — сдоба, малина, домашнее тепло. — Возьмите. Ваш пирог. Любимый. Чтобы не скучали по домашней стряпне в дороге.
Я взял свёрток. Он был тяжёлым и по-настоящему тёплым, будто она только что вынула его из печи. Что-то дрогнуло у меня внутри, какая-то старая, детская струна. Словно это был не подарок служанки, а лепёшка в дорогу от матери, которой у Алексея не было последние годы. Хоть наши личности и не стали едины, память воспринималась как своя собственная.
Конечно, я разграничивал свои и чужие воспоминания, чётко осознавая, кто я и как появился в этом мире. Но тоска по родительской любви была знакома и мне. У Алексея погибла мать, а отец всегда был холоден по отношению к нему. Я не знал своего отца, так как он умер, пока я был совсем малышом. А мама много работала, она не могла давать мне достаточно тепла. Так что наши чувства были едины по этому поводу. К тому же, я скучал по маме, которая осталась где-то там
