Високосный год - Манук Яхшибекович Мнацаканян
— Да, — похлопал ее по плечу Товмас, — будь мужчиной.
Позабыв свою палку у Ахавни, он вернулся к себе в комнату и на молчаливый взгляд жены ответил:
— Нет, это письмо ей отдавать нельзя. Пусть пока остается так, как есть, посмотрим, что нам делать дальше.
* * *Сын Товмаса, Давид Абгарян, поспорил в школе с учителем географии Степаняном.
Степанян сказал:
— Ребята, год этот високосный[6],— и зевнул.
Давид, который до этого не слушал урока и занимался тем, что втыкал в пол привезенную отцом с фронта трофейную ручку, бросил ее, вскочил с места и выпалил:
— Неправда! Это не високосный год.
Степанян все еще зевал; после зевка челюсть, вероятно, никак не попадала на место. Он стукнул по ней ладонью, вправил и, вытирая слезы, выступившие на глазах, сказал:
— Следующий високосный год будет в тысяча девятьсот сорок восьмом году.
Давид упрямо продолжал стоять, класс оживился.
— Почему ты стоишь? — наконец заметил учитель.
— Вы говорите неправду, — свирепо отчеканил Давид. — Этот год не високосный!..
— То есть как это, — говорю неправду?.. — Степанян встал, быстрым движением погладил короткую козлиную бородку.
Ученики прекрасно знали, что, если Степанян поглаживает бородку, грянет буря. Они притихли, переводя взгляд с учителя на Давида.
— Потому что…
Всем было непонятно, что может ответить этот неисправимый лентяй?
— Почему же?.. — повысил голос Степанян.
— Потому что наши наступают, — сказал Давид и сел.
Ученики готовы были засмеяться, но взгляд учителя был серьезный.
— Как ты сказал?..
— Сказал, что наши наступают, а немцы драпают!..
На миг лицо Степаняна еще больше напряглось, рука застыла возле бороды, затем все увидели, как его лицо постепенно разгладилось и учитель широко и добро улыбнулся. Давид в этот день не сбежал с уроков и, на удивление товарищам, после занятий не остался играть в перышки, а отправился домой. Дома никого не было, и он, по обыкновению, стал рыться в шкафу, в надежде найти что-нибудь съестное. Там, где обычно лежал хлеб, было пусто; он решил поискать сахар, — мать часто прятала его под постельное белье, — и там случайно увидел письмо. Взяв его, Давид прочел адрес и закричал во всю глотку:
— От Рубика!..
Оставив дверь открытой настежь, он бросился во двор: размахивая над головой письмом, он кричал и бегал по двору и настолько потерял голову, что не заметил, как торопливо открывались и тут же осторожно закрывались окна. Из взрослых к нему никто не подошел. Лишь ребятишки окружили Давида и с радостными криками влетели в комнату Ахавни:
— Тетя Ахавни, письмо от Рубика!..
1971
ДЕКАБРЬ
Перевод Ю. Баласяна
Керосиновая лампа горела неровно, пламя помигивало, от этого в комнате дрожали тени. Кто-то сказал, что керосин разбавляют водой. Стояла духота. Табачный дым, скопившийся под потолком, уже мало-помалу заволакивал печную трубу. В комнату набилось полно соседей. На нескольких стульях сидели по двое: толкались примостившиеся на тахте, на кроватях; по углам, прислонившись спиной к стене, кучились пожилые женщины и мужчины, молодые матери с малыми детьми на руках. Не нашедшие места в комнате теснились в коридоре, и когда кто-нибудь из них задавал вопрос, этот вопрос, прежде чем дойти до сидевшего за столом Айка, переходил от одного к другому, и ответ Айка передавался точно таким же манером. Все будто бы обрадовались, будто бы пришли с поздравлениями, но в действительности дело обстояло иначе: Айк был первым человеком, вернувшимся с фронта домой, от которого можно было хоть что-то узнать, услышать.
Окна были открыты настежь. Висевшие на решетках мальчишки, дрожа от холода, с любопытством смотрели в комнату. Айк сидел, положив раненую руку на стол, а другой обняв задремавшего у него на коленях сына, и с озабоченным видом отвечал на вопросы соседей. Ованес, пристроившийся рядом, торопливо скручивал себе и Айку цигарки и старался установить для задававших вопросы очередь.
— Айк-джан, ты-то, верно, знаешь, где эта самая 1427-я полевая почта? — показывая треугольное письмо, спросила женщина в черном платке.
— Не знаю.
— Не знаешь, а усмехаешься. Почему?
— Если и знает, не скажет, — донеслось из коридора, — военная тайна.
— Тайна тайной и останется. Я же не собираюсь докладывать немцу, где мой Торос.
— Люди добрые, — вдруг раскинув руки, взмолилась Сапет, — человек только что с дороги, ему отдохнуть надо!
— Сестра Сапет, теперь он долго еще отдыхать будет… Значит, говоришь, Согомона моего не встречал?
— Нет, не встречал, — буркнул в ответ Айк.
— Если бы встретил, узнал бы?
— Узнал.
— Ой ли? Вот послал он мне карточку свою, смотрю и не верю, что это Согомон.
— Айк, а Айк, а что ты добровольно пошел воевать, принимают во внимание? — Сидевшая возле печки старушка вытянулась и с умильной улыбкой уставилась на Айка.
— Тут нечего принимать во внимание.
— Кто его знает… — помрачнев, пробормотала старушка.
— А сколько у кого детей дома осталось — принимают во внимание? — Женщина ударила дергавшего ее за волосы ребенка. Ребенок заплакал.
— Не принимают.
— Говоришь, что сил у нас хватает, — подал голос кузнец Асатур, — а немец за шесть месяцев вон сколько отмахал! Если и дальше так дела пойдут…
— То что? — неожиданно вскинулся Ованес. — Что тогда?
— Айк-джан, Айк, хочу спросить, только не обижайся… — Женщина подалась вперед, вышла на свет, и все увидели, что вопрос задает Ноем. — Скажи, а в плен попасть легко?
В комнате наступила тишина. Мальчишки затолкались, попадали вниз, и под окном завязалась потасовка. Никто не заинтересовался суматохой — все ждали, что скажет Айк.
— Стыдно мне за тебя, сестра! — встал с места Ованес. — Тысячу лет мы в плену прожили — с нас довольно. Правильно я говорю, люди?
— Правильно! — откликнулись со всех сторон. — Очень даже правильно!
— Хоть одного из них ты-то сам пристрелил?
— Это само собой.
