Печатница. Генеральский масштаб - Алена Шашкова

— Немцы точно хитрые, — усмехнулась я. — Да только русскую смекалку еще никто не переплюнул.

Кажется, ему это замечание понравилось. Да и мне, честно сказать, тоже. Степан залил краску в красочный ящик, я закрепила старый набор на талер.

Опять сама полезла, не удержалась. Но на окнах все еще были листы бумаги: света меньше, но даже если кому-то придет в голову заглянуть, — не увидят ничего. А свои болтать не будут.

Мальчишки сбились в кучку в углу у печи и во все глаза пялились на страшную машину.

— А ну-ка, ребятки, сюда идите, — подозвала я их. — Один из вас будет стоять и подавать бумагу. Вот так, чтобы машина ее захватывала. Петька, давай ты.

Я положила бумагу на наклонную доску, откуда металлические пальцы должны захватывать лист на цилиндр, а потом вернула на столик, предназначенный для стопки.

— А кто-то — проверять, что она хорошо и ровно вышла с этой стороны, — обойдя станок, я показала на столик, куда по направляющим соскользнет отпечатанный лист.

В ушах даже звенело от волнения и рабочего куража. Нет, я не была настолько оптимисткой, чтобы думать, что с первого же листа все пойдет идеально. Просто это была работа. Это была типография.

— Степан, крути маховик. Медленно, — выдохнула я.

У мастера сдвинуть колесо получилось значительно лучше, чем у меня. Металл звякнул о металл. Началось движение. Талер с формой поехал вперед, прокатываясь под валиками, которые жадно захватили краску и перенесли ее на литеры.

— Петька, подсовывай бумагу.

Мальчонка среагировал тут же. Цилиндр захватил лист, я затаила дыхание.

Хруст, кряхтение станка. И… ко второму мальчугану вывалился смятый, измазанный кляксами черной краски лист. Степан медленно остановил маховик.

— Вот же дьявольская машина, — пробормотал мастер.

Мы склонились над пробным оттиском, если это можно было так назвать. Ну… отрицательный результат — тоже результат.

— Нет. Всего лишь надо дорабатывать, — вынесла я вердикт. — Москва не сразу строилась.

За последнюю фразу я удостоилась удивленного взгляда, поэтому поспешила перевести разговор на рабочие темы. Я подсунула бумагу сама.

— Давай еще раз, медленно только, — коротко сказала я.

Степан взялся за маховик, сдвинул осторожно. Я присмотрелась к тому, как захватывается лист: криво.

— Стой. Смотри, тут при захвате лист перекашивает, — показала я мастеру. — Это первое. Потому и боком он идет потом, мнется, берет слишком много краски. А еще… Ну-ка давай покрути…

Степан снова сдвинул колесо, талер прокатился, смятый лист, испачканный краской, вышел с другой стороны.

— Вот, глянь, — я подозвала его снова. — видишь, здесь толще слой, а вот с этой стороны едва мазнуло, хотя тут загиб толще.

— Валики прижимаются неровно, — хмуро делает вывод Степан.

Про таких говорят, что у них инженерный склад ума. Понимание механизмов на уровне интуиции. Он нахмурился и полез под станок со словами: «Посмотрим, чем твое брюхо набито, чудище заморское».

— Готово, Варвара Федоровна, — пробасил Матвей, вытирая пот со лба. — Ровненько все, по форме. Теперь под пресс надо.

Я кивнула. Наборщик установил все в ручной станок и сделал оттиск, на который мы вместе внимательно и уставились. Чисто. Никаких клякс. Линии от шпонов почти идеально ровные, только местами едва заметны изъяны. Да кто там из заполняющих будет к этому присматриваться?

— Никак получилось? — удивился Матвей.

— Получилось, — удовлетворенно ответила я. — Надо сделать еще штук пять, чтобы проверить надежность подклада под шпон. А потом можно выпускать и на Кениг. Петька! Помоги Матвею.

Малец тут же оказался рядом. А я отошла к окну, вытирая руки тряпицей. Через щели между рамой и бумагой в типографию с улицы попадали яркие солнечные лучи. Было душно, но дышалось легче. Оказывается, моя надежда пахнет сажей, олифой и прогорклым маслом…

Дверь типографии скрипнула, впуская морозный свежий воздух. На пороге показалась взволнованная Дуня, а почти сразу следом за ней — крупная мужская фигура.

— Варвара Федоровна, — поклонилась Дуня. — К вам гость…

«Да уж вижу», — подумалось мне.

Варя, кажется, его видела, и не раз. Даже помнила, как его зовут: на языке крутилось что-то знакомое.

— … Ширяев Иван Петрович, — договорила кормилица.

А! Так это тот самый, который приглашения на бал печатал. И что же в нашей типографии конкуренту-то потребовалось?

— Доброго вам дня, баронесса, — он немного небрежно поклонился, а сам все глазами по помещению шарил. — Смотрю, баронесса, тяжело вам отцовское дело дается? Поговорить бы нам надобно. Без лишних ушей.

Говоря последние слова, он внимательно смотрел на Кениг. И взгляд этот мне не понравился. Я тоже склонила голову, отбросила тряпку на подоконник и кивнула на дверь.

— Что же… Надо, так надо, — сказала я. — Идемте, сударь. Рабочим прохлаждаться некогда.

Мы вышли из пристройки и зашли в кабинет отца. Дуня, как обычно, осталась у дверей молчаливым свидетелем и гарантией безопасности моей репутации.

— Варвара Федоровна, я человек деловой, — начал Ширяев, поглаживая окладистую бороду. — Говорят, военные к вам захаживали. Слухи ходят. Нужно ли вам это, баронесса? Карл Иванович, дядюшка ваш, дай бог ему здоровья, человек рассудительный. Мы с ним давеча толковали. Я ведь заказ казенный получил, объемы у меня нынче огромные. Да вот беда: мощностей не хватает.

Я молча положила сцепленные в замок руки на стол и внимательно посмотрела на его лицо. Маленькие глазки, испещренный сосудами нос-картошка, борода с проседью. Мне не нравилась его внешность. И то, к чему он вел, мне тоже было не по душе.

— Так вот, — продолжил он, чуть понизив голос и не добившись от меня ожидаемой реакции. — Отдайте мне свой скоропечатный станок.

Глава 14

Знаки препинания

Ширяев смотрел на меня так, будто думал, что я должна обрадоваться. А я чуть не прыснула от удивления. Он сейчас серьезно? С чего он вообще решил, что я буду бесконечно рада сему уникальному предложению?

Купец нахмурился, чувствуя, что что-то идет не по плану. Он погладил рукой бороду, хмыкнул и продолжил.

— Все равно он у вас, почитай, без пользы лежит. Сами ж видите, не работает, — начал меня убеждать Ширяев. — Я дам двести рублей. Деньги живые, прямо сейчас отсчитаю. Карл Иванович согласен, говорит, хоть какая-то копейка в счет ваших долгов пойдет. А военным так и скажете