Печатница. Генеральский масштаб - Алена Шашкова

Танец не давал возможности укрыться ни за торжественностью полонеза, ни за кружением вальса: здесь приходилось то сходиться, то расходиться, то говорить на ходу, то делать вид, что не сказано ничего особенного.

— Надеюсь, баронесса, нынешний вечер обойдется без недоразумений, — произнес Вранов, пока мы менялись местами.

У меня было несколько тактов на то, чтобы собраться с мыслями и на обратном пути ответить:

— Все будет прекрасно, если меня снова не примутся учить.

Генерал едва заметно приподнял бровь, когда мы сошлись в пару. Он наклонился чуть ближе, чем полагалось в фигуре.

— Вы, я вижу, неохотно забываете обиды.

— А вы, генерал, неохотно отказываетесь от первого мнения.

Туше. Фигура развела нас в стороны. Поклон, поворот, обмен местами с другой парой, и мы снова оказались друг против друга.

— Первое мнение нередко бывает самым верным, — уверенно произнес он.

Ну, конечно! Увидел молодую девицу в снегу, и сразу составил правильное мнение. Да-да, верю.

— Особенно когда очень не хочется проверять, не ошиблись ли вы, — парировала я, пока мы снова не разошлись.

Не понравилось ему это. Слишком быстро и слишком дерзко. Я снова рисковала с ним, особенно сейчас, когда одной из целей у меня стояло получение заказа от Вранова. Но сдержаться было выше моих сил.

Мы сделали очередную фигуру. Генерал вел уверенно, точно, без малейшей суетливости. Так, как привык командовать, зная, что ему не будут перечить. Не посмеют.

— На ярмарке вы оставили о себе весьма живое впечатление, — сказал он, поворачивая меня.

— Вероятно чересчур живое, если вы до сих пор о нем помните, — я позволила себе вежливую улыбку.

— Некоторые барышни слишком дорожат впечатлением, которое производят, — задумчиво произнес он, отпуская мою руку.

Я чуть улыбнулась, хотя внутри у меня сразу вспыхнуло раздражение, ведь ответить ему я не успела. Музыка подхватила нас, заставила разойтись и снова сблизиться. Я поймала себя на том, что слишком ярко чувствую и тепло его руки, и запах тонкой кожи от перчаток.

— Вы, кажется, очень желаете, чтобы вас принимали всерьез, — сказал Вранов.

— Я всего лишь не люблю предубеждений, генерал, — ответила я.

— Предубеждения иногда бывают всего лишь следствием опыта.

— Или следствием поспешного вывода, — возразила я и, кажется, попала в какую-то болевую точку.

Он не сбился, не оступился, не потерял наружного спокойствия, но ровность, с которой он до сих пор держался, стала слишком уж тщательно пригнанной. Как будто он вдруг почувствовал необходимость скрыть нечто лишнее.

— Вы судите смело, баронесса. Ведете себя и того смелее.

— Мне приходится, — отвечаю я. — Вынуждают.

— Кто же?

— Охотники составлять обо мне мнение раньше, чем познакомятся.

Это уже было почти слишком. Сама не ожидала от себя такого выверта. Все дело было, наверное, в нехватке дыхания из-за тугих завязок и заполненного людьми помещения. Я даже напряглась, боясь, что вот-вот Вранов просто отпустит мою руку и оставит одну посреди зала. Но нет… Он продолжал с тем же ненормальным упорством, что и я.

Следующая фигура заставила нас на краткий миг разойтись и поменяться партнерами. Потом обратно. И никто, похоже, кроме нас, и не был в курсе того, какое сражение происходит сейчас рядом с ними.

— Свет не слишком снисходителен к девицам, которые слишком явно входят в дела, — сказал Вранов, когда мы снова сошлись.

— Думаю, генерал, дело не в свете, а в вашем мнении, — проговорила я. — Вы слишком охотно делаете из частного правило.

Он чуть крепче, чем требовал рисунок танца, взял мою руку для следующего движения. Со стороны никто не заметил бы ничего лишнего. Но я заметила.

— Вы, кажется, любите спорить, — усмехнулся он.

— Только с теми, кто начинает первым.

— И часто выигрываете?

— Хотите проверить?

Танец шел к концу, двигаться в том же ритме становилось все сложнее, а разговаривать и подавно. Тот, кто придумал кадриль, явно не учел, что во время нее кто-то решится на словесное противостояние.

— Упрямство, баронесса, нередко принимают за силу, — сказал Вранов после длительной паузы.

— А высокомерие, ваше превосходительство, за проницательность.

Теперь мы уже не улыбались. Ни он, ни я.

— Слова еще ничего не доказывают.

Я выдержала его взгляд.

— А кто говорит, что я не могу подкрепить слово делом?

Последняя фигура. Поклон. Реверанс.

Вранов подал мне руку и вернул Софье. Я видела, как напрягаются мышцы на его шее и перекатываются желваки на лице.

Я уже повернулась, чтобы отойти, но его голос остановил меня — тихий, ровный, оттого задевающий:

— В таком случае, баронесса, вам остается лишь доказать, что я ошибаюсь.

Я обернулась через плечо.

— Когда представится случай, генерал, я непременно им воспользуюсь.

Я спиной чувствовала его взгляд. Но заставила себя не поворачиваться. Софья дождалась, когда генерал окажется на почтительном расстоянии от нас, и, сложив веер подвела итог:

— Ну что ж. Судя по вашему лицу, кадриль удалась.

Я взяла с подноса бокал воды, но не сразу поднесла его к губам.

— Если целью генерала было вывести меня из себя, то вполне.

Софья Андреевна чуть приподняла бровь.

— Вот как? А со стороны всё выглядело весьма благопристойно. Почти образцово.

Я наконец отпила воды. Прохлада не помогла. Казалось, его ладонь все еще обжигает мои пальцы. И как же я сейчас радовалась, что между нашими руками была тонкая лайка перчаток.

Не выдержала — оглянулась. Генерал стоял у дверей и разговаривал с тем самым офицером, с которым я танцевала вальс.

— Осторожнее, Варвара Федоровна. На мужчину можно смотреть либо совсем равнодушно, либо уже с намерением. Все промежуточное свет толкует в меру своей испорченности.

Я тотчас отвела взгляд.

— Никаких намерений у меня нет. Кроме того, чтобы получить заказ, — выпалила я, а потом захлопнула рот, но уже поздно.

— Тем лучше, — сказала она. — Но помните: на паркете люди злы ровно настолько, насколько им позволяет музыка. За ужином они становятся куда откровеннее.

Я посмотрела на нее уже внимательнее.

— Это предупреждение?

— Вы слишком удачно были замечены, чтобы вечер закончился одними танцами и комплиментами. Не думаете же вы, что некто сдастся легко?

В дальнем конце зала распорядитель сделал жест, и разговоры вокруг переменили тон, дамы зашуршали юбками, кавалеры подтянулись, лакеи у дверей выпрямились.

— Господа! — громко объявил