Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

раньше. Предпоследнюю же посылку от 30 Июня получили 4-го числа, т.е. накануне моего приезда. — Я по крайней мере обрадовался что сочинять не надо будет. Затем поспешил в Цензурный Комитет. И секретарь и Петров, все хоть и вежливы, но уговаривали меня изо всех сил печатать нецензурно, не то у вас будут сплошь вычеркивать. (Вероятно, у них какие нибудь особые инструкции на счет теперешней литературы вообще, так что очевидно они мне не лично угрожали, а вообще такой ход дела что велено строже). Я этого ужасно боюсь, но я все таки стоял на том чтоб мне дали цензора, обещали вчера же, но вот уже сегодня утро, а известий никаких нет, и опять сейчас придется ехать в Комитет, а между тем можно бы первый лист уже печатать. Навалили на меня корректур. Вчера отдержал лист, но более не мог. В мое отсутствие заходила Марья Николаева218, написала мне записку, чтоб я ей назначил день, когда ей ко мне явиться. Ясно что я должен сам заехать. Между тем времени ни минуты. Сейчас еду в Типографию и Цензуру. За тем буду сидеть за корректурами. И проч. и проч. Вчера поздно вечером пришел в типографию пакет с текстом от 1-го Июля. Никого не видал. Николя заходил и вчера (без меня) и 3-го дня. Все думают что у меня времени куча, только к ним ездить да болтать с ними. Не съезди я сегодня к Марье Николавне — ведь обидится.

На днях, после завтра, если не завтра, напишу подробнее. А сегодня ничего не знаю как еще меня решат. В этом и забота и обида. Цалую Вас всех: ты мне снилась в вагоне. Снилась и вчера. Цалую вас всех тысячу раз.

Твой вечный и неизменный Ф. Достоевский.

Кланяйся всем.

Р. S. Сейчас заходил переплетчик. Бог знает как они все узнали что я приехал. Он хоть и хворый, но сам ведет дела. Я ему сказал что дам знать когда надо. — Потом заходил подписчик и подписался. (Сколько их должно быть перебывало, да с тем и ушли). — Давеча, когда еще спал изо всех сил звонил один мальчишка из Садовой от какого-то купца Николаева с требованием и с деньгами продать книгу, роман: Униженные и Оскорбленные (!) Разбудили меня. С тем и отправил.

Пиши подробности о детях. Будь терпелива. Цалую твои ножки и еще всю, т.-е. в каждое место и об этом много думаю.

Петербург.

Четверг, 7 Июля/77.

Милый друг Аня, пишу тебе это уже в полночь, так что письмо пойдет только в Пятницу, завтра, 8-го Июля. — Сегодня, (т.е. в Четверг) утром, в 6 часов, во сне, со мной был припадок и разломал меня так как редко когда. И устал, и обессилел, и нервы расстроены и мрак в душе! — А между тем дел и хлопот бездна, дела не перестают, а еще пуще наростают. Цензора мне дали, Лебедева, но все же я не знаю когда я выйду? Цензор вряд ли завтра, т.е. в Пятницу, все отчитает, а за тем все таки третья корректура, просмотр, печатание, а вдобавок Александров сегодня заболел и в Типографию не приходил! Ну что если разболеется и не придет завтра и после-завтра. Тогда все пропало, потому что никто в Типографии кроме него не может рассчитать и определить числа строк, а я, со вставками и вымарками в корректуре до сих пор не знаю: достает ли у меня тексту или перешло за 3-й лист? Если перешло, тогда ничего нельзя будет сделать, потому что и выкинуть уж невозможно, так как по мере получения от цензора, они сейчас же уже и печатают. С другой стороны, если хоть и выздоровеет Александров, то когда я выйду? — вот вопрос. В Субботу 9-го уж конечно не выйдет, 10-го же воскресение, да и выйдет ли еще и 10-го то? Ничего не знаю! А меж тем надо нести объявление о выпуске № газеты (N. В. А формы-то объявления я не имею, надо вновь сочинять).

Вчера заехал к Сниткиным и видел Марью Николавну. Все Сниткины (т.е. Мих. Ник.) дома, но уезжают в начале будущей недели в деревню. О тебе много расспрашивали. Но Марья Николавна приняла меня свысока и дерзко: Была в большой претензии как это ты написала ей когда то чтоб она [приш] пришла ко мне 5-го, «и вдруг прихожу, вижу самовар на столе — и нет никого дома. Признаюсь я была чрезвычайно обижена!». Чем она могла быть обижена? Когда ты написала ей чтоб она зашла 5-го ты написала тоже что и я приеду к 30-му Июня; но я всего только успел приехать к 5-му. В письме ко мне которое она мне оставила она просит уведомить меня: когда она должна ко мне явиться. Мне она (хотя я и не спрашивал) объявила что она все объяснения посылает тебе по почте, а что ей мне нечего объяснять. «Оставила мне Анна Григорьевна какие то там пачки, под буквами и под цифрами, будут где-то на окнах лежать, а я все это забыла теперь и ничего не помню». — Вообрази как мне приятно это теперь, слышать. И вообще, она тонирует и говорит свысока, чувствует что в ней надобность. Полагаю что она наговорит мне каких нибудь грубостей и выведет из терпения Вообще, теперь я и без того в болезненном настроении, а все это, и ожидание дня выхода, производит на меня чрезвычайно гадкое впечатление. Впрочем постараюсь с своей стороны избегнуть этой дряни не замаравшись об нее и буду терпелив.

Вчера вечером получил письмо от Победоносцева. Пишет наугад, беспокоясь за меня и не зная где я, на прежний адрес; не выходит дескать Дневник, не сделалось ли чего с вами? Сам он в Ораниенбауме, живет во дворце. Напишу ему, но вряд ли сам поеду — некогда. — На тараканов уже высыпал две стклянки купленного порошка — много [выбили] вымели мертвых, но остальные еще кишат, особенно в кухне, в дровах. Вот тут их главные гнезда.