Печатница. Генеральский масштаб - Алена Шашкова

Охая, как древняя старуха, я доползла до умывальника. Ледяная вода не сильно привела в чувство: желание пожалеть себя стало еще больше, но я сцепила зубы, посмотрела через зеркало себе в глаза и пообещала, что справлюсь. В нашем мире мне приходилось представлять типографию на переговорах с партнерами. Просто здесь правила немного более мудреные. Так ведь?

Дуня заглянула, чтобы убедиться, что я встала. Хотела помочь одеться, но я отослала ее накрывать завтрак. Сама же оделась и пошла к Фридриху. Мне очень хотелось рассказать про Кениг. Будет ли он рад?

7.2

Я тихонько приоткрыла дверь спальни отца. В комнате было свежо, даже почти не пахло болезнью. Марфа сидела у изразцовой печи с вязанием и что-то рассказывала Фридриху, пока я не зашла. Фридрих лежал, глядя в потолок. Услышав шаги, перевел взгляд на меня.

— Марфа, иди на кухню, отдохни немного, попей чаю с Фенькой, — негромко велела я. — Я сама побуду с батюшкой, проверю, как он.

Сиделка послушно кивнула и выскользнула за дверь. Я подошла, присела на край кровати и взяла Фридриха за руку, привычно нащупывая пульс.

Ровный. Спокойный.

Отец чуть моргнул, не сводя с меня глаз. Его взгляд казался уже гораздо более осмысленным. Я поправила одеяло, потом машинально провела рукой по его подушке.

— Доброе утро, папенька, — я постаралась улыбнуться как можно мягче. — Хочу, чтобы вы знали: наши дела идут. Лубки все-все разошлись на ярмарке. Но вы не переживайте: сама не торговала, мальчишки бегали. Да так хорошо!

Вот теперь я улыбнулась искренне, вспомнив, как народ сбежался после скандала. Карл наверняка потом себе локти кусал, что сам помог мне распродать.

— На бал сегодня поеду вечером. Меня Софья Андреевна Белозерова сама пригласила, — продолжила я, видя, что Фридрих внимательно прислушивается. — Для гостей сделали carnet de bal. Да такие красивые, вы не представляете! С французским шрифтом и бронзовым вензелем на обложке. Чтобы все знали, как хорошо мы умеем печатать. А то не порядок: как это какой-то Ширяев заказ на губернаторские приглашения получил. Уверена: потом все губернаторские заказы будут только наши!

Отец слушал внимательно. Его пальцы слабо сжали мою ладонь.

— Но это еще не все, — я понизила голос до заговорщицкого шепота и с восторгом произнесла. — Я осмотрела Кениг!

Глаза Фридриха расширились, в них мелькнула тревога.

— Он будет работать! — поспешила успокоить его я. — Ремень мы заменили, вал поправили. Главный механизм работает ровно. Кожа на накатных валиках, правда, ссохлась, но я натерла их смесью льняного масла и медвежьего жира, они сейчас отмокают в тепле. Машина будет жить, папенька. Я вам обещаю. Мы запустим ее, и еще удивим всех!

Фридрих чуть повернул голову. Правый уголок его губ слабо дернулся.

В его глазах было удивление… и что-то еще. Не страх. Не недоверие.

Он попытался сжать мои пальцы и посмотрел на меня как-то… испытующе. Он словно силился понять, откуда в его дочери вдруг взялась эта стальная хватка. Но говорить он пока не мог, а я не могла пока всего объяснить.

— Все будет хорошо, — прошептала я, крепко сжав его руку. — Вот увидите. И вы встанете, и типография.

Он кивнул. Определенно: он кивнул! И это тоже повысило мне настроение.

Спустившись вниз, я обнаружила, что Дуня уже накрыла на стол в столовой.

— Ешьте, барышня, — пробормотала она, наливая чай. — Хлопот сегодня много, силы откуда-то брать надо.

В глубокой миске передо мной дымилась овсяная каша, щедро сдобренная куском желтого, сливочного масла. Рядом лежали толстые ломти вчерашнего подового хлеба и стояла розетка с вишневым вареньем.

Рассусоливать я не стала, придвинула к себе кашу и начала завтракать.

— Вам тут от Карла Ивановича, — Дуня внесла на подносе конверт. — Еще с ранья принесли.

В ее голосе было слышно все, что она не произносила вслух. Я даже подумала, что будь воля Дуни, она сама бы отправилась к Карлу домой да опустила вот этот самый поднос ему на голову. И я бы с удовольствием на это посмотрела. Но пока что приходится это визуализировать только в мыслях.

Я вскрыла конверт и развернула бумагу. Почерк был аккуратный, выверенный, с длинными завитками.

'Дражайшая племянница.

С прискорбием вижу, что болезнь моего брата вынуждает вас принимать на себя заботы, к которым вы, по молодости лет, едва ли должны быть приучены.

Ввиду сложившихся обстоятельств я уже имел разговор с некоторыми из наших общих знакомых относительно дальнейшего устройства дел, дабы избавить вас от лишнего бремени.

Завтра намерен заехать осведомиться о здоровье Фридриха Ивановича и надеюсь застать вас дома.

Искренне преданный вам ваш дядюшка,

Карл Иванович Лерхен'.

Я медленно сложила письмо. «Имел разговор». С кем, интересно? Мне уже не терпится посмотреть на лицо Карла, когда он увидит меня на балу.

В типографию я заглянула ненадолго. Там уже кипела работа: мальчишки закончили бронзирование вензелей, Матвей и Степан занимались биговкой.

Я взяла одну из книжечек в руки и провела пальцем по обложке. Все безупречно: краска высохла, бронзирование не смазывается. Но до меня дошло то, что я в самом начале своего плана очень недальновидно упустила.

Ладно, ленты, это мы еще найти можем. А вот сотню маленьких карандашиков для бальных книжек — это катастрофа. Я ковырялась в памяти Вареньки, что с этим всем можно сделать. Совсем красивый выход найти не получалось, поэтому пришлось идти на сделку с моим внутренним перфекционистом.

— Слушай внимательно, — я достала кошель. — Сначала беги на Базарную к французу-галантерейщику. Забери у него все маленькие карандашики, какие есть. И моток тонкой белой шелковой ленты. Затем беги в лавку, где гимназистам тетради продают. Купи самых тонких карандашей, дюжины три. Только чтобы графит хороший был.

Я выдала ему два рубля серебром — солидная сумма, но это была инвестиция. Петька кивнул и сразу же испарился.

— Степан. Возьмешь ножовку, распилишь каждый большой карандаш на три части. Концы зачистишь, а шилом проколешь отверстие под шнурок. Только аккуратно, чтобы не треснул. Понял меня.

Степан без вопросов кивнул:

— Сделаем, Варвара Федоровна.

— Делать все будете только чистыми руками. Потом сложите все в коробку и перестелите бумагой, — отдала я последние указания. — Я сегодня больше не приду.

Через полтора часа Дуня доложила мне, что Петька принес двадцать настоящих бальных карандашиков с шелковыми кисточками