Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

Про Beвей мы еще с тобой много поговорим, но однако я [полу] полагаю, что мы там уже не 100 франков, а много что 50 будем за квартиру платить. Да и пища конечно дешевле. Переедем через озеро, Жозефину{49} с собой возьмем.

Если даже останется только 300 франков чистых, со всеми расходами, по приезде в Beвей то и эти 300 франков все таки не мало, потому что в Вевее наверно все дешевле Женевского.

Теперь ангел мой, милая, радость, небо мое бесконечное, жена моя добрая, — одна у меня забота! Выслушай:

Эта забота — что будет с тобою? Вевей городок еще меньше Женевы. Правда, местоположение картинка, и климат прелестный, но ведь ничего-то нет более, кроме может быть библиотеки. Правда, в шести верстах, не более — Verneх Montreux, там музыка, воксал, гуляния и проч. — но все таки опять уединение до осени! Скучно тебе будет моему ангелу и вот чего я боюсь!

Для того-ли я взял тебя от матери, чтоб ты так скучала и такую тяготу выносила? но милая подумай в чем наше теперь главное:

Главное— это успех моего романа! (О прочь теперь игру, проклятый мираж, ничего не будет подобного никогда более!) Если-же роман успеет, — то и все спасено. И ктому-же его надо кончить непременно как можно скорее, к осени. Стало быть во всяком случае путешествовать уж нельзя было, до времени, а надо было на месте сидеть. Женева мне опротивела. В Вевее-же мы будем как в деревне, как на даче. Я буду писать день и ночь, и новое место меня надолго успокоит, припадки в прелестном климате утихнут, Женевская тоска пройдет может быть. В виду буду иметь то, что если кончу роман и удачно и скоро, то скорее освобожусь. Через два месяца я попрошу еще рублей 300 или 400. Следственно жить будет чем. Между тем ты там поправишься тоже здоровьем в хорошем климате, и мы, к окончанию романа выкормим и укрепим Соню. (О еслиб мамаша приехала!{50} Как-бы помогла она нам во всем!) Затем к осени, когда кончится роман, и весь долг Каткову, (или около того) выплатится — я попрошу рублей 1000, и в Сентябре, в половине или в конце, мы оставим Веве и поедем через Италию, которую я хочу показать тебе, через Флоренцию, Неаполь, Венецию, Вену — в Россию. (Если будет мамаша, то предварительно можно посетить два-три места в Швейцарии). В Россию мы приедем конечно без денег, но если успех романа, (о чем я увижу, услышу и мне знать дадут) то я получу и заказы и продать Идиота могу. Я прямо скажу кредиторам: Если вы посадите меня теперь, т.-е. потребуете, чтоб я сейчас продал роман, то я продам его за бесценок. Подождите на мне месяца четыре — и я с вами расплачусь.

Чем мы будем жить в России? Но в России я найду средства, найду новую работу, новый заказ.

И так все от романа и от успеха и от поездки нашей в Beвей зависит. Может быть все будущее. И чем дальше тем легче будет. И может быть года через три, мы окончательно на хороших ногах будем стоять!

Аня, милая! не знаю как тебе, но мне вся эта теперешняя мысль нравится. Катков непременно поможет, я убежден, я уверен. Я тебе прочту письмо к нему, которое напишу здесь завтра, как только ворочусь и обниму тебя и Соню. О милые! Но согласись, согласись радость моя, что еслиб не было теперь со мной мерзейшего проигрыша, — то я-бы не решился на этот шаг, который нас от всего избавит и который я считаю теперь верным! Господи, да может-быть еще бога благодарить надо будет за этот случай, что установил меня теперь окончательно на одной надежде, — на работе моей. — Не думай, о не думай мой ангел что я, из 100 франков, которые ты мне пришлешь, хоть один франк проиграю теперь! Да еслиб теперь я знал бы наверно, что я что-нибудь и выиграл-бы, еслиб еще раз рискнул, то право мне было бы совестно и пред тобою и пред собою за этот выигрыш, после теперешней окончательной решимости моей и новых надежд моих!

И еслиб ты знала как это все меня вдруг теперь успокоило и с какою верою и надеждою буду я писать завтра письмо к Каткову. Это уже не прежние письма будут! Я теперь в такой бодрости, в такой бодрости! Одно, одно меня мучит: как подумаю, сколько времени мне теперь еще не видать вас, тебя и Соню! Может даже до Вторника! Только и буду думать что об Вас день и ночь! Но главное мучает меня что ты придешь в отчаяние, заплачешь, заболеешь, и пожалуй молоко тебе в голову бросится. И зачем, зачем я давеча тебе всего этого не написал, а послал это отчаянное письмо! Но давеча, [я] мне хотя и мерещилось, но я все таки окончательно еще не выяснил себе эту превосходную мысль, которая мне пришла теперь! Она пришла мне уже в девять часов или около, когда я проигрался и пошол бродить по аллее. (Точно также как в Висбадене было, когда я тоже после проигрыша выдумал Преступление и Наказание и подумал завязать сношения с Катковым. Или судьба или бог).

Аня, верь богу, милая, верь его милосердию и знай, что никогда я не был бы в силе и в надежде! Только об вас, об вас обеих тоскую ужасно! Что с тобой будет, что с Соней! Может-быть ты так будешь тосковать, истощать себя! А Соня! Соня! Кабы мне поскорее быть при вас!

Милая до 1-го Мая проживем кредитом, закладами, Майковскими деньгами. Теперь я тотчас-же за работу, сажусь и ура!

Но вы, вы обе — о боже мой! Проживем еще любовью, сердечным согласием. Я теперь так ободрен,