Письма к жене: Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

цаловали, все буквально все плакали от восторга. Вызовы продолжались полчаса, махали платками, вдруг, например, останавливают меня два незнакомые старика: «Мы были врагами друг друга 20 лет, не говорили друг с другом, а теперь мы обнялись и помирились. Это вы нас помирили. Вы наш святой, вы наш пророк!» «Пророк, пророк!», кричали в толпе. Тургенев, про которого я ввернул доброе слово300 в моей речи, бросился меня обнимать со слезами. Анненков подбежал, жать мою руку и цаловать меня в плечо. «Вы гений, вы более чем гений!» говорили они мне оба. Аксаков (Иван) вбежал на эстраду и объявил публике что речь моя — есть не просто речь, а историческое событие! Туча облегала горизонт и вот, слово Достоевского, как появившееся солнце, все рассеяло, все осветило. С этой поры наступает братство и не будет недоумений. Да, да! закричали все и вновь обнимались, вновь слезы. Заседание закрылось. Я бросился спастись за кулисы, но туда вломились из залы все, а главное женщины. Цаловали мне руки, мучили меня. Прибежали студенты. Один из них, в слезах, упал передо мной в истерике на пол и лишился чувств. Полная полнейшая победа! Юрьев (председатель) зазвонил в колокольчик и объявил что Общество Люб. Рос. Словесности единогласно избирает меня своим почетным членом. Опять вопли и крики. После часу почти перерыва стали продолжать заседание. Все было не хотели читать. Аксаков вошел и объявил что своей речи читать не будет, потому что все сказало и все разрешило великое слово нашего гения — Достоевского. Однако мы все его заставили читать. Чтение стало продолжаться, а между тем составили заговор. Я ослабел и хотел было уехать, но меня удержали силой. В этот час времени успели купить богатейший, в 2 аршина в диаметре, лавровый венок, и в конце заседания множество дам (более ста) ворвались на эстраду и увенчали меня при всей зале венком:«За русскую женщину, о которой вы столько сказали хорошего!» Все плакали, опять энтузиазм. Городской голова Третьяков301 благодарил меня от имени города Москвы. — Согласись, Аня, что для этого можно было остаться: это залоги будущего, залоги всего, если я даже умру. — Прийдя домой получил твое письмо о жеребенке, но ты пишешь так неласково о том что я засиделся. Через час пойду читать на 2-м литературном празднестве. Прочту Пророка. Завтра визиты. Послезавтра, 10-го поеду. 11-го приеду — если, что очень важное не задержит. Надо поместить статью302, но кому все рвут! Ужас. До свидания моя дорогая, желанная и бесценная, цалую твои ножки. — Обнимаю детей, цалую, благословляю. Цалую жеребеночка. Всех вас благословляю. Голова не в порядке, руки, ноги дрожат. До свидания, до близкого.

Твой весь наивесь Достоевский.

Старая Русса 11 Августа/80 полночь.

Милый друг Аня, как то ты доехала? Хотелось бы получить от тебя поскорее хоть строчку. Как живешь? Где спишь? Где ешь? Что Дневник? — Проводив тебя мыс Федей оставили Любу с Соней, Анфисой и Марьей, все они пошли к батюшке, а мы с Федей на извощике (узнав от него про гулянье) отправились в Городской Сад, что на Красном берегу, рядом с Дворцовым Садом. Там было много народу, спускали шар и пели военные песельники. Федя очень слушал. Но так как было сыро, то мы рано воротились, зашли за Любой и затем дети полегли спать. Я ночь всю просидел. Встал в 12 часов. Детки уже ходили отправлять тебе письмо, ведут они себя очень хорошо. Федя пошел было ловить на берег рыбу, но я застав его над обрывом велел ему воротиться и он тотчас-же беспрекословно исполнил. У Лили все утро сидела Анфиса, потом все пошли к батюшке, а я гулять. Батюшка видимо принимает участие и беспрерывно зовет детей к себе, конечно чтоб меня облегчить. Федя теперь не отстает от Сергуши, у которого объявилось как-то ружье из которого можно стрелять горохом. С прогулки зашел за детьми, пообедали вместе, говорили о тебе и, «что то ты там»? — а после обеда дети опять отправились к батюшке. Я опять с прогулки за ними зашел. Дорогою Федя спрашивало тебе: «Папа, когда уехала мама, ведь вчера? Ну, так приедет она завтра? Или послезавтра?» Воротись домой, напились чаю и полегли, а я сел тебя писать. Вот и все наши происшествия. Одним словом все ладно и спокойно, дети ведут себя хорошо и хотят вести себя хорошо. Исполняют данное тебе слово. Погода восхитительная. У Феди совсем нет шляпы. Летняя вся разорвалась (Лиля зашивала ее) да и не по сезону, а от фуражки (очень засаленной) оторвался козырек. Хорошо еслиб ты привезла ему. В Гостинном Дворе, близь часовни в угловом игрушечном магазине были детские офицерские фуражки с кокардочкой по рублю. Хорошо кабы ты поскорее воротилась. Должно быть устанешь. Боюсь что заболеешь. Выйдет-ли Дневник завтра? Сегодня в Нов. Времени второе объявление о Дневнике и ни слова в газете, хотя бы в хронике. Икни Гончаров, и тотчас закричали бы во всех газетах: Наш маститый Беллетрист икнул, — а меня, как будто слово дано, игнорируют. Я убежден что у Пантелеева какая нибудь задержка. Хоть бы поскорее. А за тем воротись и ты не мешкая долее. Поклонись Марье Николаевне и попроси ее по крайней мере до 25 Августа уведомлять почаще о ходе Дневника. Не надеюсь на хороший ход. Но впоследствии наверно разойдется. Ну до свиданья, до скорого. Напишу может быть еще раз завтра, на всякий случай. Только бы ничего не случилось с тобой! Много уж ты набрала себе комиссий. К этому письму завтра Лиля приложит и от себя, да и Федя что-то хочет нацарапать. Они же и снесут на почту. Теперь спят. Марья спит в комнате где рукомойник. Гарсон ночует на дворе. До свиданья, обнимаю тебя.

Твой весь Ф. Достоевский.

Книжная торговля

Ф. М. Достоевского

(исключительно для иногородних)

С. П. Б. Кузнечный переулок, д. 5, кв. 10.

Старая Русса

12 Августа [1880 г.] Вторник.