Печатница. Генеральский масштаб - Алена Шашкова

Но даже так ситуация выглядела весьма неприятно и серьезно. Заказ Еремеева и мои надежды на лубки — это только на более-менее сносное проживание да покрытие процентов по кредитам.

А вот основная часть долга… Мне нужен был план, который вытащил бы меня из той ямы, в которой оказалась типография. И вся семья.

Оставив кабинет, я направилась в типографию, но по дороге меня перехватила Фенька, наша приходящая кухарка. Если Дунька и Петька жили в людской в доме, то Фенька приходила. Она же обычно покупала продукты и отчитывалась о запасах.

— Варвара Федоровна, — Фенька поклонилась и смяла в руках льняное полотенце. — Не серчайте на меня. Да только сегодня еще бульон есть из чего готовить, а вот завтра уже все. И мука только гречневая осталась, а к воскресенью бы пшеничной раздобыть. И дровами топим сосновыми, а они чадят, запах на еде оставляют.

Я вздохнула: как раз к вопросу о деньгах на жизнь. Конечно, шиковать я не собиралась, но и в нищете жить — а про это наверняка сразу бы стало известно многим, слухи быстро расходятся — тоже нельзя было.

— Держи, — в ладонь кухарки легли несколько монет. — Купи все срочное и необходимое. Да папеньке самую лучшую курицу, поняла меня? По поводу дров я распоряжусь, чтобы из типографии принесли березовых. Разберемся.

Кухарка снова поклонилась и исчезла в кухне. Фенька работала в семье Лерхен уже давно, поэтому я не боялась, что она впустую деньги потратит. А вот что уйти может — перспектива хуже.

В типографии кипела работа. Матвей показал мне набранные картинки для лубков, Степан замешал черную краску для открыток-пожеланий. С клейким слоем для бронзирования уже отпечатали — их было немного, и Петька сидел в углу, работая кисточкой.

Малец старательно втирал бронзовую пудру в свежие оттиски, превращая обычные картинки в те самые «золотые пожелания». Вокруг него уже висело легкое золотистое облачко блестящей пыли.

— Петька, стой! — я бросилась к нему, на ходу вытаскивая из кармана чистый носовой платок. Смочила его водой из кувшина, стоявшего на подоконнике, и решительно подошла к мальчишке. — А ну, иди сюда.

Он аж подскочил на месте и поклонился в пояс. Надо было аккуратнее — небось подумал, что ругать сейчас буду.

— Дышать этой дрянью нельзя, в легких осядет — кашлять кровью будешь, — строго отрезала я, туго завязывая влажную ткань у него на затылке так, чтобы она закрывала нос и рот. — Без повязки к порошку не подходить. И как закончишь, чтобы вымыл руки и лицо с мылом! Порошок в рот не тянуть! Понял?

Петька быстро закивал с круглыми глазам. Еще бы! Барыня опять с ума сходит. Платки на лицо наматывает, да еще свои, дорогие. Но снять не потянулся, сел и снова взялся за пуховку, теперь уже напоминая малолетнего разбойника. Или ковбоя на Диком Западе.

Я отдала новые распоряжения, хотя у работников дело сегодня шло еще веселее, чем вчера. А потом вернулась в дом.

Без срочных дел казалось, что я теряю концентрацию или направление движения. Все время с того, как я открыла глаза в снегу, я двигалась по инерции. А теперь появлялась возможность осознать мое положение, мое… попадание. И от этого где-то в груди начинала зарождаться паника.

К счастью, долго мучиться не пришлось. Я едва успела тщательно вымыть руки после типографской пыли, как в передней звякнул дверной колокольчик. Дуня, коротко охнув, бросилась открывать и тут же замерла в благоговейном полупоклоне.

На пороге стоял священник. Очевидно, Карл все-таки сдержал свое слово — еще вчера он велел послать к вечеру за батюшкой, чтобы исповедовать отца, уверенный, что тому недолго осталось.

5.1

Отец Павел, протоиерей кафедрального собора, совершенно не походил на стереотипного батюшку. Высокий, широкоплечий. Войдя, он занял почти всю переднюю. Он не пытался казаться значимым, он был таковым. И я теперь понимала, откуда в груди возник благоговейный трепет. Варя страшилась этого человека.

Семья хоть и была немецкого происхождения, но еще при отце Фридриха они приняли православие. По первости местные из общины их попрекали этим фактом, потом смирились.

Так что Варя воспитывалась в православных традициях и в кирхе, что в конце улицы, не была ни разу.

Вот это все я знала только из памяти Вареньки. Просто потому, что в моей жизни с верой как-то… не срослось. Некому было направить, научить. Да и сама я не особо тянулась.

И вот теперь я стояла перед этим суровым, умудренным опытом батюшкой и не знала, куда себя деть. Как ребенок, честное словно! Только если с ребенка-то спросу никакого, то мне нужно было вести себя подобающе.

Вместе с батюшкой в дом ворвался церковный запах — ладан, воск и что-то еще такое неуловимое, что тут же заставило сердце биться чуть быстрее, словно с уверенностью, что все-все у меня будет хорошо.

Отец Павел разделся, отдал верхнюю рясу Дуне. Та суетливо повесила одежду на крючок и помогла батюшке снять калоши. Он перекрестился и перевел взгляд на меня.

Все, что мне оставалось — это надеяться на то, что тело помнит. И тут я чуть не выдала свою радость писком: руки сложились одна в другую, и я согнулась в поклоне. Ну как смогла.

— Благословите, батюшка, — пробормотала чуть слышно, робея по-настоящему, а не наигранно.

Конечно, странное поведение молодой баронессы можно было бы списать на потрясение от удара, случившегося с Фридрихом. Но рисковать и быть обвиненной в одержимости что-то не очень хотелось. Я не помнила, что делали с бесноватыми в те времена.

— Бог благословит, — произнес отец Павел, осеняя меня крестным знамением.

Батюшка не спешил проходить. Он остановился напротив и принялся изучать меня. Я знала, что Карл наверняка расписал ему картину умирающего брата и безутешной племянницы. Взгляд отца Павла скользнул по моему рабочему платью, задержался на манжете с пятном типографской краски.

— Карл Иоганнович сказывал, плох Федор Иванович, — наконец нарушил он тишину. — Соборовать звал.

— Дядюшка торопит события, — ровно ответила я, глядя прямо в его проницательные глаза. — Папеньке лучше.

Отец Павел чуть прищурился. Он, казалось, внимательно наблюдал за мной.

— Радостно слышать, коли так, Варвара Федоровна, — задумчиво произнес батюшка. — Горе людей ломает. Но порой и надежды лишние