Университет на горе смерти - Анна Кейв
– Мила? – едва слышно окликает меня Дьяконов, боясь разбудить.
– Мм? – я приподнимаю голову и наши взгляды встречаются. Какие же у него красивые глаза. Будто два глубоких озера с кристально чистой водой. Он тянется ко мне и прикасается горячими мягкими губами ко лбу, ласково целуя. – Что ты меня как покойника? Вот так надо…
…наши губы соприкасаются и замирают в нерешительности. Может, у меня жар? В здравом уме я бы его не поцеловала. А может, атмосфера этого домика так на меня повлияла. Артур медленно отвечает на поцелуй, словно спрашивая меня, на сколько далеко ему позволено зайти. Я требовательно провожу кончиком языка по его нижней губе. Дьяконов крепче прижимает меня к себе, а его поцелуй становится более страстным. Во мне закипает необузданное и незнакомое до этого желание. Я отдаюсь во власть Артура, наслаждаясь тем, как он умело вальсирует в нашем поцелуе. Мне кажется, что время остановилось.
Когда мы отрываемся друг от друга перевести дыхание – запыхавшиеся и с блеском в глазах, – я чувствую, что это начало чего-то нового и прекрасного для нас обоих. Мне хочется остаться в этом моменте на всю оставшуюся жизнь. Я еще никогда не испытывала таких трепетных и смешанных эмоций.
Хоть хватка парня и ослабевает, он обнимает меня с той чувственной нежностью и лаской, которой до этого еще никто и никогда со мной не делился.
Морфей берет свое. Я в ленивой истоме таю в объятиях Артура и погружаюсь в сладкий, как патока, сон.
Глава 16
Я просыпаюсь в больничной палате и провожу рукой по свежему чуть шелестящему постельному. Как бы я вчера ни упиралась, что мне нужна медицинская помощь, меня все равно доставили в больницу.
Спасательный отряд нашел нас с Артуром спящими в домике, когда за окном уже стемнело. Не знаю, была ли то ночь или вечер, я совершенно потерялась во времени. Мой мозг плохо помнит и то, как мы выбрались с горы. Когда я пытаюсь вернуться в тот отрезок времени, перед глазами всплывают кадры из детства. Мама застегивает на мне дубленку, отданную тетей Катей – ее дети уже подросли, им больше не нужны вещи на малышей, – кутает меня в пуховый платок, заворачивая как фаршированный блинчик. Мама усаживает меня на санки и укрывает сверху пледиком, везет в кромешной темноте и утренней тишине в детский сад. А я сижу и не могу ни рукой пошевелить, ни голову повернуть – так крепко меня запеленали. Только смотрю на маму впереди, тянущую санки, провожаю взглядом редкие фонари и завороженно любуюсь падающими снежинками, будто это какое-то особенное чудо.
Как-то так я себя чувствовала и вчера, когда нас с Дьяконовым забрали из домика.
В больнице нас уже ждала бригада врачей, явно оживившаяся новым – и долгожданным – пациентам. Как я поняла, работы у них действительно очень и очень мало. Еще бы, пенсионеров тут нет, одни студенты с лошадиным здоровьем.
Первое, на что я пожаловалась, когда меня спросили, словно ребенка, «Моя хорошая, покажи тете, где болит?», так это на зрение. Точнее, на испорченные очки. Так что в придачу меня осмотрел еще и офтальмолог, хотя это и не требовалось. Мне просто нужны исправные «глаза».
Офтальмолог ничего нового для меня не открыла – все та же близорукость, все те же минус восемь на оба глаза. По необходимости они могут отправить мою оправу в город, чтобы мне заменили стекла, но быстрее и проще купить линзы в автомате где-то на первом этаже больницы.
Классе в шестом или седьмом я слезно просила маму сменить мне очки на линзы. В классе меня никто не дразнил за очки, но многие вместо них носили именно линзы, а кто-то даже цветные. Одноклассница так вообще вдевала одну фиолетовую линзу, а на другой глаз – оранжевую. И мне хотелось также.
Но мама безапелляционно отчеканила: «Нет». Мол, постоянно покупать линзы дороже и мороки больше – вдевать, снимать, оставлять в растворе… А если потерять или повредить линзу, то мороки добавляется еще больше – менять сразу на новую пару или только заменять испорченную. Экономнее выходит второй вариант. Но если сменить только испорченную, то нужно потом отследить и вовремя поменять вторую линзу на свежую. Еще есть двухнедельные линзы, а есть месячные. И на ночь их обязательно нужно снимать, иначе роговица будет получать мало кислорода и плохо смачиваться, как следствие глаза рискуют постоянно быть сухими, и потребуются капли.
В общем, мама запугала меня тем, что линзы – неудобно и дорого. Тогда я пообещала самой себе, что, когда вырасту и начну зарабатывать, первым делом сменю очки на линзы. Но к тому времени, как я получила первую зарплату, приоритеты сменились, и я уже забыла о детской мечты.
Что ж, самое время воплотить старое желание в жизнь, раз другого выхода нет. Отправлять куда-то свои очки и сидеть все это время без зрения вообще не хочется.
После полного осмотра врачи заключили, что я не пострадала, за исключением облезшей кожи на носу после моего триумфального торможения и казеозных пробок на миндалинах. То, чего я и боялась – мое горло как ахиллесова пята. После того, как их убрали и обработали горло каким-то противным раствором, мне выдали пижаму – бежевые штаны и рубашку на пару размеров больше – и определили в палату.
Я рвалась обратно в шале, но медики сказали, что уже поздно и на улице достаточно холодно, а мне сейчас переохлаждаться не следует, если не хочу застудить горло еще сильнее. К тому уже у меня поднялась температура, и они решили, что будет лучше понаблюдать за мной пару дней.
Наверное, они решили перестраховаться по больше степени из-за того, что благодаря моему появлению им появилось чем заняться и разнообразить скучные будни.
Артур же ушел в шале сразу, как только меня положили в палату. До этого он сидел в коридоре и ждал заключения врачей о моем состоянии. Так заботливо, что даже неожиданно. Может, наш поцелуй как-то повлиял на это?
Поцелуй. Я вспоминаю его и ощущаю нежность губ Артура. И легкий привкус горьковатой подгоревшей гречки на его языке. Глупо, наверное, но для меня это самый сладкий поцелуй. Теперь я не смогу равнодушно есть гречку. По крайней мере первое время я
