Я подарю тебе предательство - Лу Берри
Последнее, что им нужно видеть - это отца в таком состоянии.
- Поля... - упрямо заговорил он снова, но хотя бы не пытался больше двигаться. — Поля, прости меня.
Я не успела никак отреагировать прежде, чем он продолжил — спешно, сумбурно.
- Я просто хотел попросить прощения... сказать, как мне жаль. как мне стыдно за все.. как я хочу исправиться. не знаю, смогу ли, но очень хочу..
Казалось, он торопился сказать мне все это, боясь, что другого шанса не будет.
Я верила, что он говорил это искренне — в таком состоянии обычно не лгут. Но я не верила, что он и впрямь способен измениться. Не меняются взрослые люди, как бы ни хотелось в это верить.
И если простить такого человека — первое время он, может, и будет шёлковым, будет искренне стараться, но заложенные в его натуре эгоизм, жадность и склонность к предательству никуда не денутся. Снова возьмут над ним вверх. Это неизбежно — в этом я уже убедилась за те годы, что с ним прожила.
Впрочем, если он по-настоящему захочет наладить отношения с детьми — тут я мешать не стану. Не в моих правах вставать между отцом и детьми. Паша и Лиза сами прекрасно разберутся, нужен он им или нет.
- Скажи. что-нибудь, - взмолился Толик и его рука с изуродованными пальцами беспомощно потянулась к моей.
В груди что-то дрогнуло. Уж чего-чего, а смерти я ему точно не желала. Как и подобных страданий.
- Поговорим потом, когда поправишься, - ответила ровным тоном.
Он закашлялся. Изо рта полетели брызги крови.
Это напомнило мне о том, что я не вызвала полицию.
Вызов срочной медицинской помощи казался куда более важным, чем все остальное, ведь от этого зависела его жизнь. Тем более, что скорая в любом случае сообщила бы в полицию, но, возможно, было критически важно, чтобы полиция выехала немедленно.
Конечно, преступников они уже не поймают - те явно сразу скрылись. Не факт даже, что их вообще найдут — камер у нас во дворе установлено не было. А Толик, возможно, даже не видел их лиц..
И все же это был мой долг — обо всем сообщить в органы.
Несомненно, меня допросят. И что мне тогда говорить? Не хватало ещё, чтобы этот Николя Антонович потом решил отомстить мне и детям.
А впрочем, вряд ли. Я ведь не могла дать против него показаний — просто потому, что ничего не знала. Догадывалась - да, но рядом не находилась во время нападения, ничего не видела. Никаких доказательств у меня не было. А подозрения на Агапова падут и без меня, как на самую очевидную версию, ведь мотив у него был. А вот смогут ли что-то доказать —другой вопрос...
Уж явно он наказал Толика не своими собственными руками.
- Я звоню в полицию, - сообщила Толе, снова хватаясь за телефон.
- Не надо! - простонал он испуганно в ответ.
Похоже, и сам прекрасно понимал, от чьих рук пострадал и за что. Вернее — за кого. И что заявлять на Николя может оказаться себе же дороже.
- Стоила она того? — вырвался сам собой наружу горький вопрос.
Ответом мне был дрожащий выдох. Одно короткое слово.
- Прости.
- Скорая все равно сообщит в полицию, - снова заговорила я. — Нет смысла тянуть.
Совершив ещё один звонок, я теперь могла только ждать.
Ловила взглядом то, как он дышал. Прислушивалась к хрипам, вырывающимся у него изо рта...
Подспудно боялась, что эти звуки, говорящие о том, что он ещё жив, внезапно стихнут.
Радовало одно — он оставался в сознании. Это казалось мне добрым признаком.
Периодически даже порывался что-то сказать...
Сирена скорой помощи, наконец послышавшаяся снаружи, принесла облегчение.
Пока медики суетились рядом, осторожно ощупывая Толю и задавая вопросы, следом подъехала и полиция...
Они пытались задавать ему вопросы, но он молчал. В итоге его погрузили на носилки и повезли в больницу.
Я с ним не поехала. Во-первых, не могла оставить детей дома одних, а они для меня были важнее всего на свете. Во-вторых, не считала себя обязанной это делать. Для того и звонила свекрови, чтобы предупредить о случившемся. Толик теперь был её заботой.
Мне он стал чужим в тот момент, когда променял меня и детей на шлюху. И окончательно поставил на всем крест, когда поднял на меня руку. Он не считал себя обязанным о нас заботиться, не считал нужным вкладываться в семью, не терзался сомнениями, когда бросился на меня и только чудом, благодаря дочке, не избил. Он стал жалеть обо всем только теперь, когда получил от судьбы бумеранг.
И потому я теперь тоже не считала себя что-то ему должной.
Выяснив у бригады скорой, в какую именно больницу его везут, я перезвонила свекрови, чтобы сообщить об этом.
А после ещё давала показания полиции. Не слишком долго, потому что рассказать мне им было особо нечего.
Вернувшись наконец в квартиру, выдохнула. Даже не понимала, какое испытывала напряжение все это время... И теперь оно отдалось дрожью по всему телу — от макушки до самых пят.
Я не знала, смогу ли спокойно спать после всего увиденного.
Утром я позвонила подруге — Лиде, и попросила её посидеть с детьми несколько часов.
Ничего пока говорить сыну и дочери о случившемся не стала, потому что и сама еще ничего не знала. А пугать их заранее не хотелось.
Как несправедливо выходило — залез на чужую бабу именно Толик, не думая о последствиях, а страдали теперь из-за него все вокруг.
Препоручив детей Лиде, я поехала в больницу - была суббота и приёмные часы начинались с утра. Поехала не ради самого Толика, а только ради Паши и Лизы.
Свекровь встретила меня на входе. Судя по её виду — в эту ночь она тоже вряд ли сомкнула глаза. Вот её, Елену Викторовну, мне и было по-настоящему жаль во всей этой истории.
Мы хорошо ладили. Я была ей благодарна за то, что она никогда не вмешивалась в наши с Толей отношения. Она присутствовала в наших жизнях ровно столько, сколько сама хотела. Иногда я просила её посидеть с внуками, но старалась этим не злоупотреблять.
Понимала, что детей
