Под прусским орлом над Берлинским пеплом - ATSH

пусть и не напрямую, но не менее жестоко». Спешившись у крыльца, с трудом разжал окоченевшие от холода пальцы, выпустил поводья. Дом казался чужим и пугающим, окутанным атмосферой тяжелой, непроницаемой печали. Входная дверь была распахнута настежь, в безмолвном приглашении войти и разделить горе с теми, кто знал и любил Альберта Кесслера. Я переступил порог и остановился, будто на пороге иного мира. В доме царила тяжелая тишина, нарушаемая лишь приглушенными рыданиями и шепотом соболезнований. Я прошел по пустому коридору, шаги мои звучали неестественно громко в этой давящей тишине. Каждый уголок дома хранил воспоминания об отце, и сейчас эти воспоминания, призраками, вставали передо мной, напоминая об утрате. Я слышал его шаги, голос, словно он был рядом, совсем рядом… Я вошел в гостиную, в ту самую комнату, где много лет назад стоял гроб с телом дедушки. И замер, пораженный увиденным. Клэр, как и писала Герда, сидела у изголовья отца. Она склонилась над гробом, схватившись за голову, и бесшумно качала ею, словно отрицая реальность происходящего. Ее лицо, обычно такое живое и выразительное, теперь было бледным и опухшим от слез. Глаза, потускневшие от горя, казались огромными и пустыми. Она совсем не была похожа на себя, словно с луковицы сняли все чешуйки, обнажив мягкую, уязвимую сердцевину. В ней не осталось ни следа от прежней госпожи. Передо мной сидела сломленная женщина, разбитая горем. Я подошел к гробу отца. Его лицо, застывшее в вечном покое, казалось удивительно мирным и безмятежным. Все морщины, свидетельствующие о тяготах и заботах прожитой жизни, разгладились, и он выглядел гораздо моложе своих лет. Я положил пальцы на холодную, гладкую поверхность боковинки гроба, слегка наклонился и поцеловал отца в лоб. Кожа его была ледяной, словно мрамор. — Жизнь у меня отнимает всё, — прошептала Клэр, голос ее был хриплым и прерывистым от слез. Крупная слеза скатилась по ее бледной щеке и упала внутрь гроба, словно последняя горькая росинка на лепестке увядшего цветка. — За всё расплачиваюсь. Он сдержал своё слово… Он сдержал… В ее словах звучало не только горе, но и какая-то странная, непонятная мне горечь, словно она говорила не об отце, а о ком-то другом. — Стэн всегда держал свои обещания… — продолжала она, ее голос дрожал от сдерживаемых рыданий. — Я думала, что смогу избежать… Старый вертлявый змей. Обманул саму смерть несколько раз, и все равно пришел забрать своё. Живучий паразит, лучше б подох в тюрьме. Внезапно ее горе сменилось яростной, почти животной ненавистью. Она резко подняла голову и взглянула на меня заплаканными глазами, в которых пылал огонь непроходящей обиды. — Как же я ненавижу тебя, Стэн! — выкрикнула она, и ее голос, полный отчаяния, пронесся по тихой гостиной, словно порыв ледяного ветра. — Я никогда не буду принадлежать тебе, запомни, никогда! Ты никогда не заберешь у меня свободу. Пусть они все умрут, пусть я останусь у развалин, но я всегда буду принадлежать только себе! В ее словах звучала непоколебимая решимость, желание бороться до конца, не сдаваться ни при каких обстоятельствах. И в этой ее борьбе, в неистовой жажде свободы было что-то величественное и трагичное одновременно. Я слушал ее, словно завороженный, не в силах прервать поток этого отчаяния. Но вдруг ее взгляд сфокусировался на мне. Зрачки расширились, заполнив собой всю радужку, а в глазах появилось выражение не только горя, но и какого-то непонятного ужаса, словно она увидела перед собой призрак.