Синдром попутчика - Ирина Боброва
Встала и пошла, сухая, прямая и очень решительная.
Мужчины долго молчали после её ухода.
- Да, перемены принять сложно, особенно, бессмысленные перемены, - нарушил молчание Владимир. – Я вот смотрю на многих стариков и порой ясно вижу, что они до сих пор в СССР живут.
- Те, кто войну пережил, другие совсем, не чета нам. У них стержень в характере стальной, - Пётр Григорьевич вздохнул. – У меня батя такой был, несгибаемый, цельный…
- Григорьич, вот прямо жду, сейчас скажешь: «Нынче молодёжь не та пошла», - Сергей усмехнулся.
- Не скажу, - он улыбнулся. – Я вот что о современной молодёжи думаю…
Но продолжить ему помешала открывшаяся дверь купе.
Глава 4
Вошла женщина, совершенно не похожая на недавнюю попутчицу. Седая, улыбчивая, на вид лет семидесяти, но, как потом выяснилось в разговоре, гораздо старше. Кокетливая шляпка, перчатки, красиво уложенные волосы. Платье не по возрасту модное. Такими обычно бывают жёны военных, учительницы, всю жизнь проработавшие в школе, отставные актрисы. Как выяснилось потом в разговоре, Лия Викторовна действительно была женой военного в отставке. Направлялась в Екатеринбург, к дочерям. Разговаривать с ней было интересно, с мужем объехала почти весь бывший Союз, побывала и в Чехословакии, и в Германии. Когда заговорили о Беларуси, Лия Николаевна оживилась:
- Там моё детство прошло, как раз в войну.
- Война тема тяжёлая, - заметил Владимир.
- Тяжёлая – не тяжёлая, а детство всегда светлое. Так получилось, что мы с сестрой оказались в Минске перед самой войной. Отец в Москве, в Мосэнерго работал. Перевели в Белоруссию… Беларусь, - спохватилась она. - Никак не привыкну. Десятилетиями одно слово на языке, а теперь по-другому называется страна. А привычка, считай, вторая натура, вот и одёргиваю себя постоянно. Как сейчас помню самый счастливый момент моего детства – день освобождения Минска и партизанский парад…
Фотография мамы
Город гудел, празднуя победу. В Минск прибывали всё новые и новые отряды партизан. На улицах яблоку негде упасть, всюду толпы людей, впервые, после долгих лет оккупации, счастливых, улыбчивых. В открытые окна маленького домика на Золотой Горке врывались крики, звуки гармони обрывки песен и просто шум. Вся людская радость сливалась в многоголосое гудение, мощной волной прокатывалась по комнатам, добавляя восторгов и без того возбуждённой Леночке. Она подпрыгивала от нетерпения и торопила старшую сестру:
- Лия! Ну скоро уже? Ну ты меня уже целых сто лет расчёсываешь! Пойдём встречать маму! Сегодня же все вернутся. И мама! Мама же вернётся? - В синих глазах девочки появлялся страх, но тут же пропадал, уступая место восторгу: - Она обязательно вернётся! Она же говорила, что любит нас и всегда будет с нами!
Старшая девочка молча доплела косу, закрепила выбившиеся чёрные прядки и, довольная результатом, улыбнулась: если бы Леночкину энергию так же можно было бы собрать в косу, как её буйные кудри — хотя бы ненадолго...
- Я же красивая? Да? Я же понравлюсь мамочке? Ну Лия, Лия, скажи же?!
Лия обняла сестрёнку, поцеловала. Потом, по-взрослому одёрнув ей юбку и поправив пуговицы на кофточке, ответила:
- Леночка, иди, умойся, чтобы личико чистенькое было. А то мама приедет, а ты такая замарашка.
- Я сейчас, я быстро! – взвизгнула Леночка и понеслась к умывальнику.
А Лия осталась сидеть на полу, там, где только что одевала младшую сестру. По щекам текли слёзы, но девочка не замечала их. Ей было тринадцать лет, и у неё были взрослые глаза. И сейчас она не слышала плеска воды, в ушах гремели выстрелы, мелькали деревья на обочине, сердце колотилось где-то в горле...
- Мама...
Она бежала, долго бежала за телегой, на которой везли её мать и ещё трёх девушек. Полицай поднял винтовку и прицелился, но немец не дал застрелить девочку:
- Партизанен! – сказал он, с опаской взглянув на лес. – Нихт!
- Лия! Иди назад! К Леночке! Лия! Ты старшая! На тебе ответственность! У тебя сестрёнка, иди к ней! – кричала мама.
Полицай ударил женщину прикладом, чтобы умолкла.
Лия споткнулась, упала, и не смогла больше подняться. Ведь она пробежала почти три километра, стараясь увидеть, или, хотя бы, услышать в последний раз маму. Где-то там, в глубине своего детского сердечка она знала, что всё, что мамы больше не будет, что её сейчас убьют.
Дорога повернула направо, ветви алычовых деревьев, усыпанные красными ягодами, заслонили телегу. Раздались выстрелы – они до сих пор звучат в её ушах – четыре. Четыре выстрела…
- Лия! Я умылась! Пойдём встречать маму? Ты это чего? - маленькая для своих семи лет, худенькая, Леночка запрыгала на одной ножке, но запуталась в подоле большого, не по размеру, платья и упала. - От радости же плачешь? Что маму увидишь, да? Ну скажи же, да?!
- Да-да, дорогая, от радости, - прошептала Лия, вытирая слёзы, и с жалостью посмотрела на малышку, подумав, что вряд ли сестрёнка помнит лицо матери, ведь ей было тогда, в сорок первом, было всего четыре года. И нет ни одной фотографии, ничего не осталось. Чужой дом, чужая, не по размеру, одежда. Она вздохнула — тяжело, по-взрослому. Как сказать семилетней крохе, что мама умерла? Она не могла сделать этого тогда, не может и сейчас. Ни она, ни отец, нашедший их с таким трудом.
Советские войска вошли Минск третьего июля. Пока слышались выстрелы, девочку удавалось удержать дома, но недолго — дня два-три. Каждый день она наряжалась и шла встречать маму. Десять дней сёстры бродили по окрестным улицам, всматриваясь в лица женщин, и Лия порой тоже ловила себя на мысли: «А вдруг?!»... Надежда вспыхивала и тут же гасла: мама умерла. Её расстреляли там, за теми деревьями, и теперь всегда алые ягоды на алыче кажутся ей брызгами крови...
Лия встала, подтянула длинный подол взрослого платья и туго затянула поясок. Посмотрела на протянутую ладошку Лены и с большим трудом улыбнулась:
- Ну что ж, пойдём встречать маму!
До улицы Советской от их дома
