Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

Любимый кречет шальной Крады

Часть первая

Пролог

Снег утоптали ещё днём, а теперь, когда небо заблестело звёздами, да мороз вцепился пуще прежнего, мальчишки сбежались на игру. Звали её «Ходит Морок».

Жребием выбрали «морока» — того, кому повяжут глаза овечьей шерстью. Сегодня досталось Яреме, хоть он и отнекивался:

— Не хочу! Морок меня во тьму утащит!

Но не отвертишься. Вывели его в середину, трижды повернули, приговаривая:

— Морок ходит, свет уводит, тьма-девица высыпает, ночи двери отворяет…

Смех звенел, но в глубине слов скреблось что-то старое, как в овине мышь, — не то смешное, не то жуткое. Слова приговора были древние, и каждый понимал: без них игра не считается, а с ними — уже будто и не игра вовсе.

Морок, ощупывая пустоту, должен был схватить кого-нибудь, а пойманный обязан назвать своё имя изменённым, не настоящее, а «ночное». Придумает — смеются, не придумает — получает пригоршню снега за шиворот. Так и носились по насту: кто-то визжал, выскальзывая из рук «морока», кто-то нарочно подставлялся, лишь бы потом самому встать с повязкой.

Снег летел клочьями, кто-то упал, другой перескочил через сугроб, звонкий хохот катился далеко за деревню. Но в каждом слове «ночного имени» — «Ворон», «Костер», «Сон-трава» — оставалась странная тень, будто игра вспоминала сама себя, древняя, как лес. Дети уже вывалялись в снегу, вспотели под тулупцами, но всё равно кричали и визжали, пока очередной «морок» тянул руки вперёд. Повязка сбилась набок, шерсть лезла в рот, а он, шипя и рыча, шарил в пустоте.

— Ага, поймал! — и в ладонях у него оказался Варька.

— Ну-ка, говори ночное имя! — требовательно выкрикнули остальные.

Варька замялся. Хотел сказать привычное «Ворон» или «Сыч», но язык вдруг сам сорвался:

— Тень подо льдом.

Ребята прыснули, но не все от души, у кого-то дрогнула улыбка — старухи пугали малышей: «Под лёд кликнешь — под лёд и уйдёшь».

— Теперь он сам себе морок, — поддразнила рябая Улька.

Варька фыркнул, вырвался и, не слушая больше насмешек, побежал прочь. Снег хрустел, дыхание перехватывало в груди — он с разбегу скатился по откосу к реке, куда обычно никто не совался зимой без взрослых.

Было скользко, и мальчишка кубарем вылетел прямо на лёд. Он ударился плечом, снежура загудела, трещины пошли сеткой, стало видно, как под ним струится тёмная вода.

Уже хотел вскочить на ноги, когда что-то шевельнулось в глубине. Сначала показалось — тень от ветки, потом — игра света. Варька прижался лицом к гладкой глади и ахнул: оттуда, из-под льда, на него уставились глаза. Непонятно чьи: звериные ли, человеческие, или вовсе нездешние. Несколько пар, больших и малых, тускло мерцали, словно угольки, и все смотрели прямо на него.

Снежный прозрачный смех ещё гремел над выгорком, доносился оттуда звонкий крик:

— Морок ищет! Берегись, Морок идёт!

А Варька лежал, не в силах пошевелиться, и слушал, будто из-под толщины шёл слабый, но тягучий шёпот.

— Ва-а-ар-ка-а… — словно шелест сухих трав.

А за ним тонкие, девичьи:

— Под лёд иди-и… Тут светло-о… Тут тепло-о…

И уже не голоса, а само теньё зашевелилось — чужое, давнее, словно оно всегда тут жило, под рекой, и только ждало, когда его заметят, окликнут.

— Играй с нами…

— Братец, поиграем? — голосок пробился слабенький, писклявый, совсем детский.

— И батя твой, тут, поди, соскучился…

Варька заморгал, сердце забилось, готовое выскочить. Под ним зашевелились тени, вытянулись, будто руки. И снова глаза — теперь ближе, так близко, что показалось, они вот-вот прорежут толщу и окажутся рядом.

Издали донёсся крик ребят:

— Варька! Ты где? Эй, Тень подо льдом!

Мальчик вздрогнул, словно разорвал путы. Голоса стихли, растворились, а вода снова стала тёмной и молчаливой. Только холод подползал всё выше по ногам, и хотелось бежать — бежать куда угодно, лишь бы подальше от этого взгляда снизу.

Словно ножом рассекло наваждение. Мальчик дёрнулся, и тягучий шёпот мигом оборвался. Лёд снова стал глухим и неподвижным, лишь морозным узором искрился в лунном свете. Но холод уже подполз к самым рёбрам, зубы начали выбивать дробь.

— Вот тебя, Варька, и не хватало, — донёсся голос с выгорка. — Брось валяться, мать твоя постоялицу к вам привела!

— Ну так что? — буркнул он, пытаясь скрыть дрожь и не понимая, трясётся от страха или от мороза. Для солидности он даже сплюнул сквозь зубы — получилось смачно, почти как у взрослых мужиков. — Опять, поди, какую-нибудь убогую старушку? Мамка у меня добрая, всех жалеет.

— Не-е, не старушку, — протянул мальчишеский голос, — девицу. Крепкую такую.

— Ну и ладно, что девицу. Мне-то что? — Варька поднялся, отряхнулся и сделал вид, будто всё ему нипочем.

— Да ты слушай! Девица-то с кречетом пришла!

— С каким ещё кречетом?

— С самым настоящим, огроменным! Клюв — во! Перья — во! — мальчишка развел руками в стороны так, что чуть не опрокинулся в снег. — А на концах крыльев — коричневое, как ржавчина.

Варька перестал отряхивать рукавицы.

— Врёшь, поди.

— Ага, вру… Сбегай сам да глянь. Он у неё на руке сидит, когти — как гвозди, глаза — жёлтые, сверкают!

И тогда Варька уже не стал слушать дальше. Перепрыгнув через сугроб, он припустил в сторону своей избы. Снег летел из-под валенок, морозец перебивал дыхание, но он нёсся, будто ветер подталкивал.

Варька влетел во двор. У крыльца уже толпились соседи, и все глазели на постоялицу.

Девица стояла прямо, в тулупчике коротком, богатом, словно мороз её вовсе не брал. Косы её были светло каштановые, блестящие, глаза — колючие, синие, как лёд на реке. Лицо не нежное, не барышнее, а резкое, будто высеченное ножом.

Но главное — птица.

Кречет сидел на её руке, тяжёлый, крылья подрагивали от ветра. Перья серебрились, а на концах действительно тянулись коричневые узоры, будто языки пламени. Глаза у него были жёлтые-жёлтые, жгучие, и глядел он так, что Варька невольно попятился: будто насквозь прошивает.

— Вот это да-а… — выдохнул он сам себе, но Ярем, который как-то оказался рядом, тут же подхватил:

— Ну говорили же, кречет! Понял, что не врали ведь теперь?

Девица, заметив их шушуканье, обернулась. Улыбки в её лице не было, но