Раннее христианство. Том I - Адольф Гарнак

Это вопрос о том представлении, которое имел Иисус о правильном отношении между человеком и Богом. В Царствие небесное войдут только «творящие волю Отца Моего небесного». Таково было и мнение фарисеев. Эту волю учат познавать нас закон и пророки; все ее содержание охватывает двойная заповедь: люби Бога от всего сердца и ближнего своего, как самого себя. Опять-таки истина, происходящая из школы иудейской мудрости, от Писания. Богатый глупец (Лк., 12, 16-21), устраивающий свою жизнь так, как будто никакого Бога нет, и платящий за это внезапной смертью, — это чисто старозаветная мысль. Бог требует для Себя всего человека, исключительно для Себя; поэтому никакие «не только — но и» недопустимы; недопустимо, чтобы нашим господином был наполовину мир, наполовину Бог, наполовину Бог, наполовину Маммон; богатые же, которых обошел Маммон своими соблазнами, конечно, особенно редко решаются на жертву владеть своим имуществом так, как если бы они его не имели. И это тоже, в теории по крайней мере, в духе фарисеев. И все-таки отношение к религии Христа в каждом пункте в основе разнится от того же отношения этих сверхблагочестивых. Творение воли Бога для него не тягота, возложенная на человека, счастливо осилив которую он может воображать себе, что исполнил надлежащее, для Иисуса это внутренняя потребность; сколько бы Он ни делал в этом направлении, Ему все мало, — вспомним хотя бы удивительное сравнение — Лука, 17, 7-10, — и Он не требует для Себя большего признания за то, что Он дольше, чем другие, был слугою Бога — Мф., 20, 1 сл. Этим фарисейское благочестие подрезано в корне. Для них религия — это сделка, которую человек заключает с Богом; точно высчитывается каждая статья в debet и credit; это предполагает, что статьями в этой сделке являются компактные величины — opera operata; чувства, решения и т. п. для этой цели негодны. Чем утонченнее выискивает себе благочестивый, согласно закону, свои специальные деяния, как, например, уплата десятой доли даже с укропа, мяты и тмина, тем выше он считает себя вправе их оценивать. Строгое соблюдение всех обрядовых законов, святости субботы, предписаний чистоты имеет высшую ценность, так как это деяния, которых не совершает ни один не-иудей; отстранение себя от необрезанных, от мытарей, от простого и нечистого народа есть священная обязанность.

Мысль о награде в религии Иисуса. Как раз обратное находим мы в религии Иисуса. Правда, Он не вычеркнул из религии в угоду тонкому мышлению мысли о награде; Он пользуется ею сравнительно часто, так как природное мышление всегда будет создавать ее вновь и вновь; но Он сделал эту мысль безопасной в религиозном отношении. Прежде всего тем путем, что Он, руководясь ветхозаветными образцами, твердо внедряет мысль о независимости земной судьбы человека от его религиозного поведения (напр., Лука, 13, 1 сл.; 16, 19 сл.) и обещает награду только на том свете (или в «Царстве»); но не этим только путем, а, главным образом, тем, что Он показывает все безумие того, кто считается с Богом с точки зрения очищенной совести, показывает, что это переоценка своих собственных деяний и недооценка того, что Бог должен требовать от нас. То, что остается в Евангелии как награда, — это дружеское признание отца по отношению к ребенку, что он согласен быть им доволен: в этом смысле даже самое скромное дитя может быть уверено в получении награды, в этом смысле отец охотно дарует ее. Иисус, чтобы наглядно показать, какими хочет Бог, чтобы мы были, охотно привлекает сравнение с детьми в их простоте (Мк., 10, 14-16); в действиях ребенка ему нечего бояться юридической остроты мыслей фарисеев. Их «добрые дела» Он подвергает жесточайшей критике; для Него это скорее злые дела, так как за мелочами оставляются без внимания главные вещи: справедливость, милосердие, верность (Мф., 23, 23); даже там, где этот упрек не у места, дела их недобрые, так как Бог не смотрит на дело как на таковое, но обращает внимание на внутренний мир делающего. Только это и важно: настроение, побудительные мотивы к действиям; если эти мотивы нерелигиозны, как это несомненно для действий фарисеев, ведущих своей подачей милостыни, своим постом, своими молитвами явную мелочную торговлю, или, во всяком случае, по их собственному признанию, делающих добро только для того, чтобы оно было записано за ними на небе, то дело не будет исполнением божеской воли. Для ее исполнения нужна, согласно основной двойной заповеди, любовь; себялюбие, однако, которое стремится не только удержаться, но и обогатиться, не обращая внимания ни на Бога, ни на ближнего, т. е. эгоизм, даже в форме пустого честолюбия, есть нечто противоположное той любви.

Среди исправлений, которым Иисус подверг иудейское благочестие, самым важным является, однако, еще не то, которое, исходя из могучей серьезности его чувства долга, с корнем вырывает самодовольствие и отдает на добычу отвращению мелкие частичные уплаты Богу, Который определенно хочет или всего, или ничего. Величественным кажется, как Он, с одной стороны, поясняет гордым своими делами иудеям, что внутренние качества человека обыкновенно непосредственнее выражаются в его словах, чем в его делах, и что не может быть доброго дела, сопровождаемого словами, в которых нет любви; величественно и то, как он, с другой стороны, наглядно показывает, что человек, который сначала отказывает в повиновении, но затем, несмотря на злые слова, все-таки идет и исполняет волю Божью, гораздо милее Господу, чем ревностно говорящий «да, да», которого нет, однако, тогда, когда нужны дела; величественно и то, как Он угрожает строгим наказанием не только за убийство, но и за отлучение, за поругание, за гнев на брата, не только за прелюбодейное деяние, но уже за допущение в себе зародышей прелюбодейных вожделений. Все это, однако, лежит еще на пути пророческого откровения. Совершенно новым, напротив, является нравственная цель, которой требует Иисус для каждого дела, чтобы признать его благочестивым, совершенно нова и та не останавливающаяся ни перед чем энергия, с которой Он проводит эти цели, сливающиеся в его представлении с любовью к Богу и ближнему, даже насчет столь выдвигаемых до этого времени на первый план богослужебных действий. Он не запрещает жертвоприношений; но кто посвящает свое время жертвоприношениям и за этим забывает помириться со своим противником, тот грешит. Суббота пусть празднуется; но безбожным называет Он позволять кому-нибудь страдать лишний день, боясь нарушить субботний покой. Предписания, касающиеся чистоты, не лишаются Им силы: но в действительности высоко над ними подымает Его принцип, согласно которому не кушанья, входящие в человека извне, делают