Рабская душа России. Проблемы нравственного мазохизма и культ страдания - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

Повесть заканчивается тем, что Ольга просыпается по среди ночи в состоянии необъяснимого беспокойства, она идет к своим двум мирно спящим детям, поправляет им постельки, гладит по головкам. Вроде бы все спокойно, но ее постоянно гложет вопрос: «Что же тревожит меня?»

Это серьезный вопрос. Он является индикатором беспокойства и чувства вины. Такие ощущения суждены матерям повсюду. С дарвиновской точки зрения ребенок неожиданно вызывает у матери чувство вины. Это единственный способ, которым он может вызвать альтруизм по от ношению к себе и выжить. Когда мать по какой-либо причине отказывает ребенку в заботе и внимании, она может испытать гораздо более сильное чувство вины, чем оно бывает обычно. Работая полный день вне дома, что лишает ребенка (особенно дошкольного возраста) заботы и внимания, чувствительная мать не может избежать ощущения вины (это достаточно далеко от идеологического вопроса, должны ли матери работать или нет).

Психологические последствия этого таковы: выдержать полный рабочий день вне дома тяжело, особенно если продолжить наряду с этим выполнять львиную долю домашней работы. Этой трудностью, тем не менее, легко маневрировать, потому что она может дать возможность по чувствовать себя добродетельной, помочь смягчить вину, которую женщина ощущает из-за того, что отказывает своим детям в заботе о них (и о мало отличающемся от ребенка муже). Поэтому вполне возможно, что бремя, которое несут советские (и многие постсоветские) женщины на работе, обусловлено не столько необходимостью в дополнительных средствах или стремлением к ощущению уверенности в себе, сколько желанием искупить саму возникающую из-за этого вину. «Деформация» и «напряжения», описанные в литературе о двойной ноше женщины, связаны с постоянными психологическими колебаниями между виной и наказанием.

Как мы видели ранее, советские женщины, несущие двойную ношу, скорее индифферентно относятся к скромному вкладу мужчин в домашнюю работу (героиня Бутанской Ольга протестует, но вяло и недолго). Но, кроме того, мы видели, что многие женщины признавали свое неравенство и даже несправедливость этой ситуации. И если при этом они не обвиняют своих мужей, то кого же они обвиняют? Кого же, если не себя?

Женщины, которые брали на себя двойную ношу, принимали и ответственность за то, что они делали. На самом деле они были ответственны лишь отчасти, потому что ответственность должна лежать и на мужьях, однако женщины принимали ее на себя, и это можно расценивать как непрерывный акт мазохизма. Каждая женщина, которая брала на себя двойную ношу, рассуждала как Дмитрий Карамазов, пошедший в Сибирь ради других, ради дитяти.

Одна загруженная работой советская женщина, у которой К.Ханссон и К. Лиден брали интервью, призналась: «Я отвратительная мать. Я воспитываю своего сына на бегу». Это очень типично. Естественно, эта мать чувствует себя виноватой, но в то же время она пытается снять с себя эту вину:

«Естественно, хорошая мать должна заботиться о своем ребенке, водить его на прогулки и быть уверенной, что он физически развит. Но она также должна дать ребенку нравственное воспитание, ощущение, что жизнь имеет и духовное измерение. Мать, озабоченная исключительно здоровьем и спокойствием своего ребенка, — плохая мать. Она должна быть в то же время и достойным членом общества — страдать за беды своего народа. Тогда ее ребенок вырастет нормальным. Я совершенно уверена в этом» [205].

Это яркий пример иллюзорного мышления. Получается, что, пока мать страдает каким-либо образом, с ее ребенком будет все в порядке. В этом конкретном случае мать должна «страдать за беды своего народа», что является типичным русским пониманием двойной ноши матери (см. о взаимодействии и взаимоотношениях мазохизма и коллектива ниже).

Перестроечные и постперестроечные реалии

К концу советского периода, еще до наступления политического и экономического ухудшения конца 80-х годов, начали появляться признаки сопротивления части советских женщин страданию. Например, около четверти опрошенных москвичек неодобрительно оценили меру участия их мужей в работе по дому [206]. В некоторых исследованиях зафиксирована корреляция супружеской нестабильности с несправедливой перегруженностью жены [207]. Эттвуд, основываясь на статистике, предоставленной ей Ларисой Кузнецовой, задает резонный риторический вопрос: «Если женщина действительно так довольна своей семейной жизнью, почему тогда именно она в 70-80 % случаях становится инициатором разводов и гораздо реже мужчин склонна рисковать, вступая в брак во второй раз?» [2О8]. Вот каков психоаналитический ответ на этот риторический вопрос, который часто задают феминисты: многие женщины разводились со своими мужьями потому, что они начинали понимать, насколько деструктивным и саморазрушающим, то есть мазохистским, было бы оставаться с ними.

В частности, некоторые советские женщины стали приходить к пониманию того, насколько невыносимо жить с алкоголиками: мужской алкоголизм был одной из основных причин разводов в поздний советский период [209]. Перетруженная женщина, которая с трудом терпела мужа-бездельника, еще меньше хотела терпеть его, когда он превращался в горького пьяницу.

Одна из женщин, опрошенных Франсин дю Плесси Грей, прекрасно суммировала причины, по каким женщины избавляются от мужчин: «Любая молодая женщина в глубине души предпочтет жить одна с ребенком, чем сидеть дома с мужем, который ее ограничивает, не желая никуда отпускать, устраивает в пьяном виде скандалы и при этом пальцем о палец не ударит... Почему женщина должна быть связана двумя детьми?» [210].

Этот образ мужа как просто ребенка снова и снова встречается в литературе о роли полов в поздний советский период [211]. В прессе этого же периода часто встречаются образы мужа как ребенка [212]. Выражение «инфантильный муж» стало общим местом [213]. Даже если в семье был муж он как бы отсутствовал в качестве активного и несущего ответственность взрослого. В результате он превращался в ребенка русского матрифокального мира.

Многие женщины позднего советского периода недвусмысленно отказываются от традиционного женского мазохизма: «В конце концов, нам надоело быть мученицами и героинями, мы хотим благополучия и справедливости», — сказала одна ленинградская женщина в интервью Грей [214]. Ирма Мамаладзе утверждает, что «в обществе равных возможностей женщине не до жертвенности, уступчивости, мягкости. Вот женщина и “сбрасывает с парохода современности" свои традиционные добродетели» [215]. Женщины решительно отбрасывали свои